Страница 410 из 573
Арамис посмотрел даАртаньяну в лицо и увидел, что это неправда. Что до Безмо, то он не спускал глаз с д'Артаньяна, в таком восторге он был от человека, заставляющего короля исполнять любое свое желание.
- Король посылает Атоса в изгнание? - спросил Арамис.
- Нет, об этом не было речи; король не произнес этого слова, - сказал даАртаньян. - Но я думаю, что графу и впрямь лучше всего... если только он не собирается благодарить короля...
- Говоря по правде, не собираюсь, - горько усмехнулся Атос.
- Так вот, я считаю, что графу лучше всего удалиться на время в свой замок, - продолжал даАртаньян. - Впрочем, Атос, говорите, настаивайте. Если вам приятнее жить где-нибудь в другом месте, я уверен, что добьюсь соответствующего разрешения короля.
- Нет, благодарю вас, дорогой даАртаньян, - ответил Атос, - для меня нет ничего приятнее, чем вернуться к моему одиночеству, под раскидистые деревья на берегу Луары; если господь лучший целитель душевных ран, то природа - лучшее лекарство от них. Значит, сударь, - обратился Атос к Безмо, - я свободен?
- Да, граф, полагаю, что так; надеюсь, по крайней мере, - проговорил комендант, вертя во все стороны обе бумаги, - при условии, разумеется, что у господина д'Артаньяна не припасено еще одного приказа.
- Нет, дорогой господин Безмо, нет, - засмеялся мушкетер, - вам следует держаться второго приказа, и на нем мы с вами поставим точку.
- Ах, граф, - сказал Атосу Безмо, - да знаете ли вы, чего вы лишаетесь? Я назначил бы вам ежедневное содержание в тридцать ливров, как генералам; да что там! - пятьдесят, как положено принцам, и вы бы всякий раз ужинали, как поужинали сегодня.
- Уж позвольте мне, сударь, предпочесть мой скромный достаток.
Повернувшись затем к даАртаньяну, Атос произнес:
- Пора, друг мой.
- Пора, - подтвердил даАртаньян.
- Не доставите ли вы мне радости быть моим спутником, дорогой друг? спросил даАртаньяна Атос.
- Лишь до ворот: достигнув их, я скажу вам то же, что сказал королю: "Я при исполнении служебных обязанностей".
- А вы, дорогой Арамис, - сказал, улыбаясь, Атос, - могу ли я рассчитывать на вас как на спутника: ведь ЛаФер по дороге в Ванн.
- У меня этим вечером, - ответил прелат, - свидание в Париже, и я не могу пренебречь этим свиданием, не нанеся серьезного ущерба весьма важным делам.
- Тогда, дорогой друг, позвольте заключить вас в объятия и удалиться. Господин де Безмо, благодарю вас за вашу любезность и особенно за яства, которыми вы потчуете бастильских узников и с которыми меня познакомили.
Обняв Арамиса и пожав руку Безмо, выслушав от того и другого пожелание счастливо доехать, Атос с даАртаньяном откланялись и удалились.
Расскажем теперь о том, что произошло в доме Атоса и Рауля де Бражелона в то самое время, когда в Бастилии разыгрывалась развязка сцены, начало которой мы наблюдали в королевском дворце.
Как мы видели, Гримо сопровождал своего господина в Париж и, как мы сказали выше, присутствовал при отъезде Атоса; он видел, как даАртаньян покусывал ус, он видел, как его господин сел в карету; вглядевшись в лицо того и другого и зная эти лица достаточно долгое время, он понял, несмотря на их внешнюю невозмутимость, что произошло нечто важное.
После отъезда Атоса он принялся размышлять. Он вспомнил, как странно Атос попрощался с ним, вспомнил о том смущении, которое он заметил в хозяине, человеке со столь четкими мыслями и такой несгибаемой волей, смущении, неприметном для всех, но только не для него. Он знал, что Атос не взял с собой никаких вещей, а между тем у него создалось впечатление, что он уезжает не на час и даже не на день. По тону, каким, обращаясь к Гримо, Атос произнес слово "прощай", чувствовалось, что он уезжает надолго.
Все это пришло в голову Гримо одновременно с нахлынувшим на него чувством глубокой привязанности к Атосу, с тем ужасом пред пустотою и одиночеством, которые постоянно занимают воображение тех, кто любит; короче говоря, все эти мысли и ощущения повергли честного Гримо в грусть и посеяли в нем тревогу.
Не найдя, однако, никаких указаний, которые могли бы направить его, не заметив и не обнаружив ничего, что могло бы укрепить в нем сомнения, Гримо отдался своему воображению и стал строить догадки относительно случившегося с его господином. Ведь воображение - это прибежище или, вернее, наказание для сердец, полных привязанности. И впрямь никогда еще не случалось, чтобы человек с привязчивым сердцем представлял себе своего друга счастливым или веселым. И никогда голубь, который пустился в полет, не внушает голубю, оставшемуся на месте, ничего, кроме страха перед ожидающей его участью.
Итак, Гримо перешел от тревоги к страху. Он восстановил в памяти последовательность хода событий: письмо даАртаньяна к Атосу, письмо, которое так огорчило Атоса, затем посещение Атоса Раулем, посещение, после которого Атос потребовал свои ордена и придворное платье; потом свидание с королем, свидание, после которого Атос воротился домой в таком мрачном расположении духа, далее объяснение отца с сыном, объяснение, после которого Атос с такой грустью обнял Рауля, а Рауль с такой грустью ушел к себе; наконец, появление даАртаньяна, пощипывающего усы, после чего граф де Ла Фер уехал вметете с даАртаньяном в карете. Все это в совокупности представляло собою драму в пять актов, достаточно ясную и прозрачную даже для менее искушенных и тонких психологов, чем Гримо.
И Гримо прибег к решительным средствам. Он принялся перетряхивать придворное платье своего господина, чтобы разыскать там письмо даАртаньяна. Письмо все еще лежало в кармане, и он прочитал следующее:
"Дорогой друг! Рауль потребовал от меня сведений о поведении мадемуазель де Лавальер во время пребывания нашего юного друга в Лондоне. Я бедный капитан мушкетеров, и уши мои весь день набивают казарменными и альковными сплетнями. Если бы я сообщил Раулю все, что думаю и что слышал, бедный мальчик не вынес бы этого. К тому же я служу королю и не могу обсуждать его поведение. Если сердце велит вам действовать, действуйте. Дело в большей мере затрагивает вас, чем меня, и притом вас почти столько же, сколько Рауля".