Страница 293 из 573
Объятые ужасом приказчики только молча переглядывались, забившись в угол. Они не знали Портоса и никогда до сих пор не видели его. Порода титанов, носивших панцири и латы Гуго Капета, Филиппа-Августа и Франциска I, начинала исчезать. Поэтому они спрашивали себя, не людоед ли это из волшебных сказок, в ненасытном желудке которого исчезнет все содержимое магазина Планше, вместе с бочками и ящиками.
Щелкая, жуя, грызя, кусая и глотая, Портос время от времени говорил бакалейщику:
- У вас славная торговля, дружище Планше.
- Он скоро обанкротится, если так будет продолжаться, - ворчал старший приказчик, которому Планше обещал передать магазин. В полном отчаянии он подошел к Портосу, заслонявшему путь к прилавку. Он надеялся, что Портос встанет и это движение отвлечет его от истребления сладостей.
- Что вам угодно, мой друг? - любезно спросил Портос.
- Я хотел бы пройти, сударь, если это не слишком побеспокоит вас.
- Справедливое желание, - сказал Портос, - и оно ничуть не обеспокоит меня.
И с этими словами он схватил приказчика за пояс, поднял на воздух, осторожно перенес через свои колени и поставил на землю. Он произвел эту операцию, улыбаясь все так же благодушно. У бедного малого от страха ноги подкосились, и он беспомощно опустился на мешок с пробками.
Однако, видя кротость великана, он набрался храбрости и сказал:
- Сударь, будьте осторожнее.
- Почему, друг мой? - спросил Портос.
- У вас внутри сейчас загорится.
- Как так? - удивился Портос.
- Все эти пряности разжигают, сударь.
- Какие?
- Изюм, орехи, миндаль.
- Да; но если миндаль, орехи, изюм разжигают...
- Несомненно, сударь.
- То мед освежает.
И, протянув руку к открытому бочонку меда, куда была опущена лопаточка, Портос загреб ею добрые полфунта.
- Мой друг, - сказал он, - теперь я попрошу у вас воды.
- Ведро, сударь? - с наивным видом спросил приказчик.
- Нет, довольно будет графина, - добродушно отвечал Портос.
И, поднеся графин ко рту, как трубач подносит рожок, он одним глотком осушил его. Планше был неприятно поражен; чувства собственника и самолюбие заворочались в его сердце, но поскольку он свято чтил древние традиции гостеприимства, то притворился, что весь поглощен разговором с даАртаньяном, и повторял без устали:
- Ах, сударь, какая радость!.. Ах, сударь, какая честь!..
- А в котором часу мы будем ужинать, Планше? - спросил Портос. - У меня уже аппетит разыгрался.
Старший приказчик всплеснул руками. Двое других забрались под прилавки, боясь, как бы Портос не потребовал свежего мяса.
- Мы здесь только слегка закусим, - успокоил их даАртаньян, - а поужинаем в поместье Планше.
- Так мы едем в ваше поместье, Планше? - спросил Портос. - Тем лучше.
- Вы окажете мне большую честь, господин барон.
Слова господин барон произвели сильное впечатление на приказчиков, которые усмотрели в невероятном аппетите признак высокого происхождения. Титул успокоил их. Они никогда не слыхивали, чтобы людоеда величали господин барон.
- Я возьму в дорогу немного печенья, - небрежно сказал Портос. И с этими словами он высыпал целый ящик анисового печенья в широкий карман своего кафтана.
- Моя лавка спасена! - радостно воскликнул Планше.
- Да, как сыр, - подтвердил старший приказчик.
- Какой сыр?
- Голландский, в который забралась крыса, и мы нашли от него только корку.
Планше осмотрел лавку и решил, что сравнение несколько преувеличено.
Старший приказчик понял, что происходило в уме хозяина.
- Беда, коли вернется, - сказал он ему.
- У вас есть фрукты? - спросил Портос, поднимаясь на антресоли, где была подана закуска.
- Увы! - подумал бакалейщик, бросая на даАртаньяна умоляющий взгляд, на который тот не обратил, однако, внимания.
После закуски пустились в путь.
Было уже поздно, когда трое всадников, выехавших из Парижа в шесть часов, добрались до Фонтенбло. Дорогой все были веселы. Общество Планше нравилось Портосу, потому что лавочник был с ним очень почтителен и с любовью рассказывал о своих лугах, лесах и кроличьих садках. У Портоса были вкусы и гордость помещика.
Увидя, что его спутники разговорились между собой, даАртаньян, бросив поводья, позабыл о Портосе и Планше и обо всем на свете. Луна мягко светила сквозь голубоватую листву деревьев. Травы благоухали, и лошади бежали бодро.
Портос и Планше добрались до заготовки сена. Планше признался Портосу, что, достигнув зрелого возраста, он действительно забросил земледелие ради торговли, но что его детство прошло в Пикардии, среди роскошных лугов, где травы доходили человеку до пояса, и под зелеными яблонями с румяными плодами; поэтому он дал себе слово - разбогатев, тотчас вернуться на лоно природы и окончить жизнь так же, как он ее начал: поближе к земле, куда возвращаются все люди.
- Э, да вы скоро выходите в отставку, мой милый Планше? - сказал Портос.
- Как так?
- Мне сдается, что вы составляете себе маленький капиталец.
- Да, - отвечал Планше, - потихоньку.
- К чему же вы стремитесь и на какой цифре собираетесь остановиться?
- Сударь, - начал Планше, не отвечая на этот весьма интересный вопрос, - сударь, меня очень огорчает одна вещь.
- Какая же? - спросил Портос, оглядываясь, как будто желая отыскать вещь, огорчавшую Планше, и вручить ему ее.
- В прежние времена, - отвечал лавочник, - вы называли меня просто Планше, и тогда вы сказали бы: "К чему ты стремишься, Планше, и на какой цифре собираешься остановиться?"
- Конечно, конечно, в прежнее время я бы сказал так, - с некоторым смущением отвечал Портос, - но в прежние времена...
- В прежние времена я был лакеем господина д'Артаньяна, вы хотите сказать?
- Да.
- Но хотя я теперь не лакей его, я все же слуга; больше того, с тех пор...
- С тех пор, Планше?..
- С тех пор я имел честь быть его компаньоном.
- Как, - воскликнул Портос, - даАртаньян занялся торговлей?
- И не думал, - откликнулся даАртаньян, которого эти слова вывели из задумчивости; он вступил в разговор с ловкостью и быстротой, отличавшими все движения его ума и тела, - совсем не даАртаньян занялся торговлей, а, напротив; Планше пустился в политику.