Страница 292 из 573
- А как же мое обещание господину Фуке?
- Какое?
- Не покидать Сен-Манде, не предупредив его.
- Ах, милый Портос, - улыбнулся даАртаньян, - какой же вы мальчик!
- То есть?
- Вы ведь едете в Фонтенбло, не правда ли?
- Да.
- Вы там увидите господина Фуке?
- Да.
- Вероятно, у короля?
- У короля, - торжественно повторил Портос.
- В таком случае вы подойдете к нему и скажете: "Господин Фуке, имею честь предупредить вас, что я только что покинул Сеп-Манде".
- И, - произнес Портос с той же торжественностью, - увидев меня в Фонтенбло у короля, господин Фуке не посмеет сказать, что я лгу.
- Дорогой Портос, я собирался открыть рот, чтобы сказать вам это самое; вы во всем опережаете меня. О Портос, какой вы счастливец, время щадит вас!
- Да, не могу пожаловаться.
- Значит, все решено?
- Думаю, что да.
- Вас больше ничто не смущает?
- Думаю, что нет.
- Так я увожу вас?
- Отлично; я велю оседлать лошадей.
- Разве у вас есть здесь лошади?
- Целых пять.
- Которых вы взяли с собой из Пьерфона?
- Нет, мне их подарил господин Фуке.
- Дорогой Портос, нам не нужно пяти лошадей для двоих, к тому же у меня есть три лошади в Париже. Это составит восемь. Пожалуй, слишком много.
- Это было бы не много, если бы здесь находились мои люди; но, увы, их нет!
- Вы жалеете об этом?
- Я жалею о Мушкетоне, Мушкетона мне недостает.
- Чудное сердце, - сказал даАртаньян, - но знаете что: оставьте ваших лошадей здесь, как вы оставили Мушкетона там.
- Почему же?
- Потому что впоследствии...
- Ну?
- Впоследствии, может быть, окажется лучше, что господин Фуке ничего не дарил вам.
- Не понимаю, - отвечал Портос.
- Вам незачем понимать.
- Однако...
- Потом я объясню вам все, Портос.
- Тут какая-то политика, держу пари.
- И самая тонкая.
При слове политика Портос опустил голову; подумав с минуту, он продолжал:
- Признаюсь вам, даАртаньян, я не политик.
- О да, я ведь отлично это знаю.
- Никто этого не знает. Вы сами сказали мне это, храбрец из храбрецов.
- Что я вам сказал, Портос?
- Что на все свое время. Вы сказали мне это, и я узнал на опыте. Приходит пора, когда получаешь удары шпагой с меньшим удовольствием, чем в былое время.
- Да, это моя мысль.
- И моя тоже, хотя я не верю в смертельные удары.
- Однако вы же убивали?
- Да, но сам ни разу не был убит.
- Отличный довод.
- Итак, я не думаю, что умру от клинка шпаги или от ружейной пули.
- Значит, вы ничего не боитесь?.. Впрочем, Может быть, воды?
- Нет, я плаваю, как выдра.
- Тогда, может быть, перемежающейся лихорадки?
- Я никогда не болел лихорадкой и думаю, что никогда не заболею. Но я вам сделаю одно признание. - И Портос понизил голос.
- Какое? - спросил даАртаньян, тоже понизив голос.
- Я признаюсь вам, - повторил Портос, - что я до смерти боюсь политики.
- Да что вы? - воскликнул даАртаньян.
- Тише, - сказал Портос громовым голосом. - Я видел его преосвященство господина кардинала де Ришелье и его преосвященство господина кардинала Мазарини; один держался красной политики, а другой - черной. Я никогда не был особенно доволен ни той, ни другой: первая привела на плаху господина де Марсильяка, де Ту, де Сен-Мара, де Шале, де Бутвиля, де Монморанси; вторая - множество фрондеров, к которым и мы принадлежали, дорогой мой.
- К которым, напротив, мы не принадлежали, - поправил даАртаньян.
- Нет, принадлежали, потому что если я обнажал шпагу за кардинала, то наносил удары за короля!
- Дорогой Портос!
- Докончу. Я так боюсь политики, что, если под всем этим кроется политика, я немедленно возвращаюсь в Пьерфон.
- И вы будете совершенно правы. Но и я, дорогой Портос, терпеть не могу политики, говорю вам напрямик. Вы работали над укреплением Бель-Иля; король пожелал узнать имя талантливого инженера, производившего работу; вы застенчивы, как все люди дела. Может быть, Арамис хочет оставить вас в тени, но я увожу вас и громко заявляю всем о ваших заслугах; король награждает вас - вот и вся моя политика.
- О, такая политика мне по вкусу, - кивнул Портос, протягивая руку даАртаньяну.
Но даАртаньян знал руку Портоса; он знал, что рука обыкновенного человека, попав между пятью пальцами барона, не выходила оттуда без повреждений. Поэтому он протянул другу не руку, а кулак. Портос даже не заметил этого. Тотчас же они вышли из дому.
Стража пошепталась немного, было произнесено несколько слов, которые даАртаньян понял, но не стал объяснять Портосу.
"Наш друг, - сказал он себе, - был попросту пленником Арамиса. Посмотрим, что произойдет, когда этот заговорщик окажется на свободе".
XI
КРЫСА И СЫР
ДаАртаньян и Портос пошли пешком.
Когда даАртаньян, переступив порог лавки "Золотой пестик", объявил Планше, что г-н дю Баллон путешественник, которому следует оказывать как можно больше внимания, а Портос задел пером шляпы потолок, - что-то вроде тяжелого предчувствия омрачило удовольствия, которые Планше готовил себе на завтра. Но у нашего лавочника было золотое сердце, и, несмотря на внутреннее содрогание, тотчас же подавленное им, Планше принял Портоса сердечно и почтительно.
Портос сначала держался немного натянуто, помня расстояние, отделявшее в те времена барона от торговца. Но мало-помалу он стал вести себя непринужденно, видя, с каким усердием и предупредительностью Планше хлопочет около него.
Особенно оценил он разрешение, пли, вернее, предложение, запускать огромные руки в ящики с сушеными и засахаренными фруктами, в мешки с миндалем и орехами, в пакеты со сластями. Вот почему, несмотря на приглашение Планше подняться на антресоли, Портос предпочел просидеть весь вечер в лавке, где его пальцы всегда находили то, что чуял его нос и видели глаза.
Прекрасные провансальские винные ягоды, орехи из Фореста и туренские сливы развлекали Портоса в течение пяти часов подряд. Его зубы, как жернова, сокрушали орехи, скорлупу которых он сплевывал на пол, и она трещала под ногами всех, кто проходил мимо. Портос захватывал губами целую гроздь муската в полфунта весом и одним глотком отправлял ее в желудок.