Страница 278 из 573
- Нет ничего проще, - отвечал Фуке, - если слуга еще не передал его.
- Это необходимо во всех случаях, понимаете?
- Да, король любит эту девушку. Не правда ли?
- Очень. Но еще хуже, что и эта девушка страстно любит короля.
- Значит, мы меняем тактику?
- Без всякого сомнения, нельзя терять времени. Вам нужно увидеть Лавальер и, не делая попыток добиться ее благосклонности, что теперь невозможно, заявить ей, что вы - самый преданный ее друг и самый покорный слуга.
- Я так и сделаю, - отвечал Фуке, - и без всякого неудовольствия; у этой девушки, мне кажется, золотое сердце.
- А может быть, много ловкости, - раздумывал вслух Арамис, - но тогда дружба с нею еще нужней.
Помолчав немного, он прибавил:
- Или я ошибаюсь, или эта малютка сведет с ума короля. Ну, скорей карету - и в замок!
V
ТОБИ
Через два часа после того, как карета суперинтенданта покатилась в Фонтенбло со скоростью облаков, гонимых последними порывами бури, Лавальер сидела у себя в комнате в простом муслиновом пеньюаре и доканчивала завтрак за маленьким мраморным столиком. Вдруг открылась дверь, и лакей доложил, что г-н Фуке просит позволения засвидетельствовать ей свое почтение.
Она два раза переспросила лакея; бедная девушка знала только имя г-на Фуке и никак не могла понять, что у нее может быть общего с главноуправляющим финансами.
Однако так как министр мог прийти к ней по поручению короля, что после недавнего свидания было вполне возможным, то Лавальер взглянула в зеркало, поправила локоны и приказала пригласить его в комнату.
Но Лавальер не могла подавить некоторого волнения. Визит суперинтенданта не был заурядным явлением в жизни фрейлины. Фуке, славившийся своей щедростью, галантностью и любезным обращением с дамами, чаще получал приглашения, чем испрашивал аудиенций. Во многие дома посещения суперинтенданта приносили богатство; во многих сердцах они зарождали любовь.
Фуке почтительно вошел к Лавальер и представился ей с тем изяществом, которое было отличительной чертой выдающихся людей той эпохи, а в настоящее время стало совершенно непонятным, даже на портретах, где эти люди изображены как живые.
На церемонное приветствие Фуке Лавальер ответила реверансом пансионерки и предложила суперинтенданту сесть.
Но Фуке с поклоном сказал ей:
- Я не сяду, мадемуазель, пока вы не простите меня.
- За что же, боже мои?
Фуке устремил на лицо молодой девушки свой проницательный взгляд, по мог увидеть на нем только самое простодушное изумление.
- Я вижу, сударыня, что вы так же великодушны, как и умны, и читаю в ваших глазах испрашиваемое иной, прощение. Но мне мало прощения на словах, предупреждаю вас; мне нужно, чтобы меня простили ваше сердце и ум.
- Клянусь вам, сударь, - растерялась Лавальер, - я вас совершенно не понимаю.
- Это новое проявление вашей деликатности пленяет меня - отвечал Фуке, - я вижу, что вы не хотите заставить меня краснеть.
- Краснеть? Краснеть передо мной? Но скажите же, почему вам краснеть?
- Неужели я ошибаюсь, - спросил Фуке, - и мой поступок, к моему счастью, не оскорбил вас?
Лавальер пожала плечами.
- Положительно, сударь, вы говорите загадками, и я, по-видимому, слишком невежественна, чтобы понимать их.
- Хорошо, - согласился Фуке, - не буду настаивать. Только, умоляю вас, скажите мне, что я могу рассчитывать на ваше полное и безусловное прощение.
- Сударь, - сказала Лавальер уже с некоторым нетерпением, - я могу ответить вам только одно и надеюсь, что мой ответ удовлетворит вас. Если бы я знала вашу вину передо мной, я простила бы вас. Тем более вы поймете, что, не зная этой вины...
Фуке закусил губы, как это делал обыкновенно Арамис.
- Значит, - продолжал он, - я могу надеяться, что, невзирая на случившееся, мы останемся в добрых отношениях и что вы любезно соглашаетесь верить в мою почтительную дружбу.
Лавальер показалось, что она начинает понимать.
"Да, - подумала она, - я не могла бы поверить, что господин Фуке с такой жадностью будет искать источников новоявленной благосклонности".
И сказала вслух:
- В вашу дружбу, сударь? Вы мне предлагаете вашу дружбу? Но, право, это для меня большая честь, и вы слишком любезны.
- Я знаю, сударыня, - отвечал Фуке, - что дружба господина может показаться более блестящей и более желательной, чем дружба слуги; но могу вас заверить, что и слуга окажется таким же преданным, таким же верным и совершенно бескорыстным.
Лавальер поклонилась; действительно, в голосе суперинтенданта звучала большая искренность и неподдельная преданность. Она протянула Фуке руку.
- Я вам верю, - улыбнулась она.
Фуке крепко пожал руку девушки.
- В таком случае, - прибавил он, - вы сейчас же отдадите мне это несчастное письмо.
- Какое письмо? - спросила Лавальер.
Фуке еще раз устремил на нее свой испытующий взгляд. То же наивное, то же простодушное выражение лица.
- После этого отрицания, сударыня, я принужден признать, что вы деликатнейшее существо, и сам я не был бы честным человеком, если бы мог бояться чегонибудь со стороны такой великодушной девушки, как вы.
- Право, господин Фуке, - отвечала Лавальер, - с глубоким сожалением я принуждена повторить вам, что решительно ничего не понимаю.
- Значит, вы можете дать слово, что не получали от меня никакого письма?
- Даю вам слово, нет! - твердо сказала Лавальер.
- Хорошо. Этого с меня достаточно, сударыня; позвольте мне повторить уверение в моей преданности и в моем глубочайшем почтении.
Фуке поклонился и отправился домой, где его ждал Арамис, оставив Лавальер в полном недоумении.
- Ну что? - спросил Арамис, нетерпеливо ожидавший возвращения Фуке. Как вам понравилась фаворитка?
- Восхищен! - отвечал Фуке. - Это умная, сердечная женщина.
- Она не рассердилась?
- Ничуть; по-видимому, она просто ничего не поняла.
- Не поняла?
- Да, не поняла, что я писал ей.
- А между тем нужно было заставить ее понять вас, нужно, чтобы она возвратила письмо; я надеюсь, она отдала вам его?
- И не подумала.
- Так вы, по крайней мере, удостоверились, что она сожгла его?
- Дорогой даЭрбле, вот уже целый час, как я играю в недоговоренные фразы, и мне порядком надоела эта игра, хотя она очень занимательна. Поймите же: малютка притворилась, будто совершенно не понимает меня; она отрицала получение письма; а поэтому она не могла ни отдать его, ни сжечь.