Страница 207 из 573
Войдя к принцессе, Людовик застал свою невестку полулежащей на подушках. Она встала и сделала реверанс, пробормотав несколько слов признательности за честь, которую ей оказали. Потом она снова уселась, но слабость и бессилие были явно притворными, поскольку очаровательный румянец играл на ее щеках, а глаза, слегка покрасневшие от нескольких недавно пролитых слезинок, только загорелись еще ярче.
Король сел и сейчас же благодаря своей наблюдательности заметил следы беспорядка в комнате и следы волнения на лице принцессы. Он принял веселый и непринужденный вид.
- Милая сестра, - начал он, - в котором часу вам угодно будет приступить сегодня к репетиции балета?
Принцесса медленно и томно покачала своей очаровательной головкой.
- Ах, государь, - сказала она, - будьте милостивы, извините меня на этот раз; я только что собиралась предупредить ваше величество, что сегодня я не в состоянии участвовать в репетиции.
- Как! - произнес король с некоторым изумлением. - Разве вам нездоровится, милая сестра?
- Да, государь.
- Так надо позвать врача.
- Нет, доктора бессильны против моей болезни.
- Вы меня пугаете.
- Государь, я хочу просить у вашего величества разрешения вернуться в Англию.
Король удивился еще больше.
- В Англию! Что вы говорите, сестра моя?!
- Я вынуждена сказать это, государь, - решительно проговорила внучка Генриха IV.
Ее прекрасные черные глаза засверкали.
- Мне очень прискорбно обращаться к вашему величеству с такой просьбой. Но я очень несчастна при дворе вашего величества. Я хочу вернуться к своим родным.
- Сестра! Сестра!
Король подошел к ней ближе.
- Выслушайте меня, государь, - продолжала молодая женщина, мало-помалу очаровывая собеседника своей красотой. - Я привыкла страдать. Еще в ранней молодости меня унижали, пренебрегали мною. О, не возражайте, государь! - сказала она с улыбкой.
Король покраснел.
- Итак, говорю я, я могла бы подумать, что бог произвел меня на свет для этого, меня, дочь могущественного короля; но, поскольку он лишил моего отца жизни, он мог точно так же лишить меня гордости. Я много страдала и причиняла большие страдания моей матери. Но я дала клятву, что, если когда-нибудь достигну независимого положения, хотя бы положения простой труженицы, своими руками зарабатывающей хлеб, я не потерплю унижения. Это время настало. Я достигла того положения, какое мне принадлежит по праву рождения; я приблизилась к трону. Я думала, что, сочетаясь браком с французским принцем, я найду в нем родственника, друга, равного, но вижу, что нашла в нем только властелина. И это меня возмущает, государь. Моя мать ничего об этом не узнает. Вы же, кого я так почитаю и... так люблю...
Король затрепетал; ни один женский голос не волновал его так, как голос принцессы.
- Вы, государь, все знаете, раз вы пришли сюда, и, может быть, поймете меня. Если бы вы не пришли, я бы сама пошла к вам. Я хочу, чтобы мне позволили уехать. Надеюсь, - что вы настолько деликатны, что поймете меня и окажете мне покровительство.
- Сестра, сестра! - пробормотал король, смешавшись от этого стремительного натиска. - Подумали ли вы о всех последствиях затеянного вами шага?
- Государь, я ни о чем не думаю, я просто подчиняюсь чувству. На меня нападают, я инстинктивно защищаюсь.
- Но что вам сделали, скажите, пожалуйста?
Принцесса, как можно видеть, прибегла к обычному женскому приему: из обвиняемой она стала обвинительницей. Прием этот служит верным признаком вины, но женщины всегда умеют извлечь из него выгоду.
Король и не заметил, как, придя к ней с вопросом: "Что вы сделали моему брату?" - вместо того спросил: "Что вам сделали?"
- Что мне сделали? - переспросила принцесса. - О, государь, надо быть женщиной, чтобы понять это. Меня заставили лить слезы.
И своим тоненьким жемчужно-белым пальчиком она вытерла свои затуманенные глаза и снова принялась плакать.
- Сестра моя, успокойтесь, умоляю вас, - сказал король, подходя к ней и взяв ее влажную и трепещущую ручку.
- Государь, прежде всего меня лишили друга моего брата. Милорд Бекингэм был приятный и веселый гость, земляк, знавший все мои привычки, почти товарищ, с которым мы в кругу других наших друзей провели столько счастливых дней в моем чудном Сент-Джемсском парке.
- Но ведь он был влюблен в вас, сестра!
- Пустой предлог! Какое имеет значение, - сказала она серьезным тоном, - был ли герцог Бекингэм влюблен в меня или нет? Разве мне опасен влюбленный?.. Ах, государь, далеко не достаточно, чтобы мужчина был влюблен.
И она улыбнулась так нежно, так лукаво, что король почувствовал, как его сердце сначала забилось, потом замерло.
- Но позвольте, ведь брат ревновал! - перебил король.
- Хорошо, я это понимаю, это причина. Он ревновал, и Бекингэма прогнали.
- Почему же прогнали?..
- Ну, удалили, устранили, уволили, назовите это как вам будет угодно, государь. Так или иначе, один из первых дворян Европы был вынужден покинуть французский двор Людовика XIV, словно деревенский парень, из-за какого-то взгляда или букета. Это недостойно самого галантного двора... Простите, государь, я забыла, что, говоря так, я посягаю на вашу верховную власть.
- Поверьте, сестра, что вовсе не я удалил герцога Бекингэма... Он мне очень нравится.
- Не вы? - подхватила принцесса. - А, тем лучше!
Она так сумела подчеркнуть слова тем лучше, как будто хотела сказать тем хуже.
Наступило долгое молчание.
Потом принцесса снова заговорила:
- Итак, господин Бекингэм уехал... теперь я знаю, почему он был удален и кем... Мне казалось, что после этого наступит спокойствие... Но нет... Принц находит новый предлог. И вот...
- И вот, - с оживлением произнес король, - является другой. Очень естественно. Вы прекрасны, и вас всегда будут любить.
- В таком случае, - воскликнула принцесса, - около меня всегда будет пустыня. О, я знаю, что этого-то и хотят, это-то мне и готовят. Но нет: я предпочитаю вернуться в Лондон. Там меня знают и ценят. Там я не буду бояться, что моих друзей назовут моими любовниками. Фи, какое недостойное подозрение! Принц потерял в моих глазах весь престиж, с тех пор как я увидела в нем тирана.