Страница 189 из 573
- Нет, скверно.
- Почему?
- Ведь все же это не простые люди. Чем они хуже советников парламента?
- Вы правы; я не вижу оснований оценивать их на пять ливров меньше.
- Понимаете ли, за хорошую рыбу мне приходится платить четыре или пять ливров, за хорошего цыпленка полтора ливра. Я, положим, развожу их у себя на птичьем дворе, но все-таки надо покупать корм, а вы не можете себе представить, какая здесь пропасть крыс.
- А почему бы вам не завести полдюжины кошек?
- Как же, станут кошки есть крыс! Я вынужден был отказаться от них. Вот и посудите, как мой корм уничтожается крысами. Пришлось выписать из Англии терьеров, чтобы они душили крыс. Но у этих собак зверский аппетит: они едят, как арестант пятой категории, не считая того, что иногда душат кроликов и кур.
Нельзя было определить, слушал Арамис или нет: опущенные глаза свидетельствовали о его внимании, а нервные движения пальцев - о том, что он поглощен какой-то мыслью.
- Итак, - продолжал Безмо, - сносная птица обходится мне в полтора ливра, а хорошая рыба - в четыре или пять. В Бастилии еда полагается три раза в день; заключенным делать нечего, вот они и кушают; человек, на которого отпускается десять ливров, обходится мне "в семь с половиной ливров.
- А ведь только что вы сказали мне, что десятиливровых вы кормите так же, как и пятнадцатиливровых.
- Да.
- Значит, на последних вы зарабатываете семь с половиной ливров?
- Надо же изворачиваться! - буркнул Безмо, видя, что попался.
- Вы правы, дорогой комендант. Ведь у вас есть и такие арестанты, на которых отпускается меньше десяти ливров?
- Как же: горожане и стряпчие.
- Сколько же на них отпускается?
- По пяти ливров.
- А они тоже хорошо едят?
- Еще бы! Только, понятно, им не каждый день дают камбалу да пулярок или испанское вино, но три-то раза в неделю у них бывает хороший стол.
- Но ведь это филантропия, дорогой комендант. Вы разоритесь!
- Нет. Если пятнадцатиливровый не доел своего цыпленка или десятиливровый оставил что-нибудь, я посылаю эго пятиливровым; для бедняг это целый пир. Что поделать! Надо быть сострадательным.
- А сколько приблизительно остается вам от пяти ливров?
- Тридцать су.
- Какой же вы честный человек, Безмо!
- Благодарю вас, ваше преосвященство. Мне кажется, что вы правы. Но знаете ли, о ком я больше всего пекусь?
- О ком?
- О мелких торговцах и писарях, на которых отпускается по три ливра. Им не часто случается видеть рейнских карпов или ла-маншских осетров.
- А разве от пятиливровых не бывает остаточков?
- Ах, монсеньер, не думайте, что я такой скряга; эти мещане и писари не помнят себя от счастья, когда я даю им крылышко куропатки, козье филе или кусочек пирога с трюфелями, - словом, такие блюда, какие им и во сне не снились; они едят, пьют, кричат за десертом "да здравствует король!" и благословляют Бастилию; каждое воскресенье я их угощаю двумя бутылками шампанского, которое обходится мне по пяти су. О, эти бедняги превозносят меня и с большим сожалением выходят из тюрьмы. Знаете, что я подметил?
- Что?
- Я подметил... это мне очень на руку. Я подметил, что некоторые заключенные, по выходе на свободу, очень скоро снова попадают сюда. И все это из-за моей кухни. Ей-богу!
Арамис недоверчиво улыбнулся.
- Вы улыбаетесь?
- Да.
- Уверяю вас, что некоторые имена заносятся у нас в список три раза в течение двух лет.
- Хотел бы я взглянуть на этот список!
- Что ж, пожалуй! Хотя у нас запрещается показывать такие документы посторонним лицам.
- Еще бы!
- Но если вы, монсеньер, желаете увидеть собственными глазами...
- С большим удовольствием.
- Вот, извольте!
Безмо подошел к шкафу и вынул оттуда большую книгу.
Арамис ждал с горячим нетерпением.
Безмо вернулся, положил книгу на стол, полистал ее и остановился на букве М.
- Вот, взгляните: Мартинье, январь тысяча шестьсот пятьдесят девятого и июнь тысяча шестьсот шестидесятого. Мартинье, март тысяча шестьсот шестьдесят первого - памфлеты, мазаринады и т.д. Вы понимаете, что это только предлог. Кто за мазаринады попадает в Бастилию? Просто сам молодчик наклепал на себя, чтобы попасть сюда. А с какой целью? С целью лакомиться моей едой за три ливра.
- За три ливра! Несчастный!
- Да, ваше преосвященство; поэты тоже принадлежат к последнему разряду, им полагается тот же стол, что мещанам и писарям; но я уже говорил вам, что как раз о них я больше всего забочусь.
Тем временем Арамис как бы машинально перелистывал страницы, делая вид, что совсем не интересуется именами.
- В тысяча шестьсот шестьдесят первом году, как видите, записано восемьдесят имен, - сказал Безмо. - В тысяча шестьсот пятьдесят девятом году тоже восемьдесят.
- А, Сельдон! - проговорил Арамис. - Как будто знакомое имя. Вы не говорили мне об этом юноше?
- Говорил. Бедняга студент, который сочинил... Как называются два латинских стиха, которые рифмуют?
- Дистихом.
- Именно.
- Бедняга! За дистих!
- Как вы легко смотрите на это! А знаете ли вы, что он сочинил это двустишие на иезуитов?
- Все равно, наказание очень уж строгое.
- Не жалейте его. В прошлом году мне показалось, будто вы интересуетесь им.
- Да.
- А так как ваше внимание для меня важнее всего, монсеньер, то я тотчас же перевел его на пятнадцать ливров.
- Значит, на такое содержание, как вот этого, - проговорил Арамис, продолжая перелистывать и остановившись на одном имени рядом с Мартинье.
- Именно на такое.
- Что он итальянец, этот Марчиали? - спросил Арамис, показывая пальцем на фамилию, привлекшую его внимание.
- Тсс! - прошептал Безмо.
- Почему такая таинственность? - понизил голос Арамис, невольно сжимая руку в кулак.
- Мне кажется, я вам уже говорил про этого Марчиали.
- Нет, я в первый раз слышу это имя.
- Очень может быть. Я говорил вам о нем, не называя имени.
- Что же, это старый греховодник? - пытался улыбнуться Арамис.
- Нет, напротив, он молод.
- Значит, он совершил большое преступление?
- Непростительное.
- Убил кого-нибудь?
- Что вы!
- Совершил поджог?
- Бог с вами!
- Оклеветал!