Страница 146 из 573
- Не гневайтесь, ваше величество, - сказал д'Артаньян, - парижские курьеры, да и вообще никакие курьеры в мире не скачут так, как ваш покорный слуга. Посланец из Блуа будет здесь только через два часа, а он едет быстро, ручаюсь вам" я обогнал его уже за Орлеаном.
- Мой дядя Гастон, - прошептал Людовик, прижимая руку ко лбу и вкладывая в эти три слова самые противоречивые чувства, пробужденные воспоминаниями.
- Да, ваше величество, - философски заметил мушкетер, отвечая на мысль короля, - прошлое уходит.
- Правда, сударь, правда. Но у вас, слава богу, есть будущее, и мы постараемся, чтобы оно не было слишком мрачным.
- Полагаюсь в этом отношении на ваше величество - поклонился даАртаньян. - А теперь...
- Да, правда. Я и забыл, что вы сделали сто десять лье. Идите, сударь, позаботьтесь о себе, ведь вы один из моих лучших солдат, а когда отдохнете, возвращайтесь ко мне.
- Ваше величество, и при вас и вдали от вас я всегда к вашим услугам.
ДаАртаньян снова поклонился и вышел. Потом, словно приехав всего-навсего из Фонтенбло, он пошел отыскивать в Лувре Бражелона.
XXIX
ВЛЮБЛЕННЫЙ И ДАМА ЕГО СЕРДЦА
В Блуаском замке горели свечи у безжизненного тела Гастона Орлеанского, последнего представителя прошлого. Горожане слагали ему эпитафию далеко не хвалебного свойства; вдовствующая герцогиня, забыв, что в юности она так любила покойника, что бежала из отцовского дома, теперь, в двадцати шагах от траурной залы, углубилась в денежные расчеты. Вообще жизнь в замке текла своим чередом. Ни мрачный звон колокола, ни голоса певчих, ни пламя свечей, мерцавшее за оконными стеклами, ни подготовка к погребению не смущали парочку, которая сидела подле уже знакомого нам окна; оно выходило во внутренний двор из комнаты, принадлежавшей к так называемым малым апартаментам.
Веселый солнечный луч (ибо солнце, по-видимому, мало беспокоилось о потере, понесенной Францией) падал на двух собеседников.
Он был юноша лет двадцати пяти, маленький, смуглый, с хитрым живым лицом и огромными глазами, затененными длинными ресницами, его большой рот часто улыбался, показывая прекрасные зубы, а острый подбородок обладал редкой подвижностью. Вовремя разговора он нежно наклонялся к молодой девушке, которая, надо сказать, не отстранялась от него с той поспешностью, которой требовали строгие правила приличия.
Девушку мы знаем, так как уже видели ее однажды у этого самого окна под лучами такого же яркого солнца. Лукавство сочеталось в ней с рассудительностью Она была очаровательна, когда смеялась, и красива, когда становилась серьезной По правде говоря, она чаще бывала очаровательна, чем красива.
Собеседники были увлечены каким-то полушутливым, полусерьезным спором.
- Скажите, господин Маликорн, - спросила девушка, - угодно ли вам наконец поговорить разумно?
- А вы думаете, это легко, Ора? - возразил Маликорн. - Делать то, чего от тебя хотят, когда нельзя делать то, что можешь?
- Ну, вы, кажется, запутались в словах. Бросьте, мой дорогой, прокурорскую логику.
- Опять-таки немыслимо: ведь я чиновник. И вы меня упрекаете за то, что я стою ниже вас... Итак, я ничего вам не скажу.
- Полно, я и не думаю упрекать вас Скажите, что вы собирались сказать. Говорите, я этого хочу.
- Хорошо, повинуюсь. Герцог умер.
- Ах, боже мой, вот новость! Откуда вы явились, чтобы сообщить это?
- Я приехал из Орлеана.
- И это ваша единственная новость?
- О нет... Я могу еще сообщить, что принцесса Генриетта Английская едет во Францию, чтобы выйти замуж за брата его величества.
- Вы положительно невыносимы, Маликорн, с вашими допотопными новостями. Если вы не бросите своей привычки вечно насмехаться, я вас прогоню.
- Ого!
- Право, вы выводите меня из терпения.
- Ну, ну, потерпите.
- Вы хотите набить себе цену? Я знаю, для чего.
- Скажите, я отвечу откровенно, если вы угадаете.
- Вы знаете, что мне хочется получить место фрейлины, о котором я имела глупость просить вас похлопотать, а вы скупитесь использовать свое влияние.
- Я? - Маликорн опустил глаза, сложил руки и принял лукавый вид. Какое же влияние может иметь бедный чиновник?
- У вашего отца недаром двадцать тысяч ливров годового дохода, господин Маликорн.
- Провинциальное состояние, сударыня.
- Ваш отец недаром посвящен в тайны принца Конде.
- Это преимущество ограничивается тем, что отец ссужает принца деньгами.
- Словом, вы недаром самый большой хитрец во всей провинции.
- Вы мне льстите.
- Чем?
- Я утверждаю, что у меня нет никакого влияния, а вы говорите обратное.
- Ну, так что же мое место, дадут мне его или нет?
- Дадут.
- Но когда?
- Когда вы пожелаете.
- Где же патент?
- У меня в кармане.
Маликорн улыбнулся и вынул из кармана бумагу.
Монтале схватила ее, точно добычу, и жадно пробежала глазами. Ее лицо постепенно прояснилось.
- Маликорн, - воскликнула она, кончив чтение, - право, вы добрый человек!
- Почему?
- Потому что вы могли заставить меня заплатить за место фрейлины - и не сделали этого.
Но Маликорн храбро выдержал ее нападение.
- Я вас не понимаю, - сказал он.
На этот раз смутилась Монтале.
- Я открыл вам свои чувства, - продолжал Маликорн. - Вы трижды сказали со смехом, что не любите меня; а один раз без смеха поцеловали меня. Это все, что мне нужно.
- Все? - проговорила кокетка тоном оскорбленной гордости.
- Да, все, - ответил Маликорн.
- А!
В этом восклицании звучал гнев вместо благодарности, какой он мог ждать. Он спокойно покачал головой.
- Послушайте, Монтале, - начал молодой человек, не заботясь о том, понравится ли его даме такое фамильярное обращение, - не будем спорить на эту тему.
- Почему?
- Потому что за время нашего знакомства, которое длится уже год, вы уже двадцать раз выгнали бы меня, если бы я вам не нравился.
- Скажите пожалуйста! А по какому поводу я выгнала бы вас?
- Я бывал достаточно дерзок.
- Что правда, то правда!
- Не будем ссориться. Итак, раз вы меня не выгнали, то не без причины.
- Но не потому, что я вас люблю.
- Согласен. Скажу даже, что в данную минуту вы меня ненавидите.