Страница 10 из 19
– Да, я подозревала, что самое главное испытание у этой девушки еще впереди, когда она окончательно придет в себя и посмотрит в зеркало, – вздохнула Джин. – Как она отнеслась к тебе? Испугалась?
– Она долгое время меня не видела вообще. С ней занимался Хомский и та сиделка, которую оставила ты. Я стал появляться позже. Да, сначала она панически боялась. Но потом я попросил у нее прощения, не думаю, что она простила меня на самом деле, – он сокрушенно покачал головой. – Но шарахаться перестала. Поняла, что больше ей ничто не угрожает. Кстати, Хомский, когда осмотрел ее, сказал, что врач, лечивший ее с самого начала, достал ее с того света, и это врач от бога. Он так сказал о тебе. А он понимает в этом. Был военным хирургом в Афганистане, руководил госпиталем в Чечне, доктор наук, очень известный специалист.
– Всегда, когда меня хвалят, это приятно, – Джин допила вино и поставила бокал на стол. – Но я отвечаю только одно: мне стыдно быть плохим врачом. С такой бабушкой и мамой.
– А кто была твоя бабушка?
– Главный хирург войск СС, – Джин улыбнулась, увидев, как приподнялись от удивления брови Бориса.
– Не слабо, – он присвистнул. – А мама?
– Она прошла всю вьетнамскую войну. Бабушка была легендой, за всю войну у нее никто не умер. Ни один раненый, представляешь? У мамы случалось, – Джин вздохнула. – Она очень это переживала. Ты жил с Майей здесь?
Она встала, подошла к окну, отодвинула штору.
– Нет. Ту квартиру я продал, не смог там жить, – он подошел и встал сзади. – Я говорил тебе. Здесь все новое. Здесь только Рейси. Иногда заезжает отец. Но чаще я езжу к нему.
– Я бы хотела увидеться с Милисой, – сказала Джин, глядя вниз, на пустынный двор. – Это возможно?
– Возможно. Я уверен, она обрадуется, когда ты придешь.
– Она спрашивала обо мне?
– Спрашивала. Я ей сказал, что ты уехала в Израиль. Она тебе очень доверяла, хотя никогда не сказала ни слова об этом.
Он помолчал с минуту и спросил:
– Твоя мать – русская княгиня? Эмигрантка? Я бы хотел познакомиться с ней.
– Не думаю, что это возможно, – Джин пожала плечами. – У нее очень болезненное отношение к КГБ. Сколько бы времени ни прошло, она не может забыть. И простить не может в душе. Хотя вслух говорит, что прощает. Понимает, что теперь другие люди. И все другое.
– Она пострадала от преследований?
– Еще как пострадала. Ее отца реабилитировали, но утешения в этом мало. Знакомство с действующим офицером КГБ было бы ей малоприятно. Впрочем, – она повернулась, – мне бы тоже не хотелось видеться с твоим отцом. Даже случайно. Мне много известно о нем.
– Зачем же ты все-таки нашла меня? – глядя ей в лицо, он провел пальцами по ее плечу, собрав гармошкой черный шелк блузы. – Из любопытства?
– Я искала случая попасть в Москву, – ответила она совершенно искренне.
– Чтобы посмотреть на улицу Гиляровского, где якобы жила, – усмехнулся он.
– Нет, чтобы увидеться с тобой и узнать о Милисе, – призналась она. – Я часто вспоминала наши разговоры в Сирии. Но, кажется, выбрала неудачный момент.
Она слегка повернула голову, отбрасывая волосы назад, отступила на шаг.
– Даже сама не ожидала, что здесь все так поменялось.
– Что именно? – он сел в кресло, закурил сигарету. – Ты об этой истерии на ТВ?
– Да, теперь здесь все сильно не любят Америку.
Она опустилась на диван напротив. Он наклонился, налил ей еще вина. Себе плеснул виски.
– Предвыборная трескотня, не больше того. Верят те, у кого нет мозгов, – сказал он на удивление равнодушно. – Как и в советское время, верить телевизору – это обрекать себя на отупение. Но разве в Америке не так? Когда ставки высоки?
– Не совсем так, – ответила она мягко. – В Америке всегда есть альтернатива. Всему. А здесь нет.
– Мне не хотелось бы с тобой обсуждать политику, – он поморщился.
– Мне тоже. Но общий климат мне не нравится. Мне не нравится, когда людей в одной стране делят на своих и врагов.
– Как ты понимаешь, это зависит не от меня, и не от тебя тоже, – он пожал плечами.
– Мне почти все равно, – она тоже пожала плечами в ответ. – Я не знаю эту страну. И через несколько дней спокойно вернусь в Америку. Но мне жалко маму. Сколько бы ни прошло лет с тех пор, как она отсюда уехала, она чувствует связь со всем, что здесь происходит. И ей тревожно. Советский ренессанс ее не радует.
– Кого он радует?
– Разве тебя – нет? – она удивилась. – Восстановление мощного влияния армии, спецслужб? Проникновение их во все сферы жизни общества, полный контроль? Почти как в Третьем рейхе. Тоталитарный диктат, делай, что хочешь – все безнаказанно.
– Меня не радует.
Он положил сигарету в пепельницу, встал, обошел диван, опустил руки ей на плечи.
– Я же говорил тебе, Леонид Логинов не родной мне отец, родной совсем другой, и, видимо, гены у меня другие. Всякое вранье мне противно, даже если оно во благо, как его понимают те, кто врут. Я интересовался своими предками. Не по линии Логиновых, по материной линии и по настоящему отцу. Ну, по нему там все крепостные, но все-таки крестьяне, не лакеи. А у матери сплошь учителя и врачи. То есть люди с образованием. Но чтобы князья, – он покачал головой. – Я как прочел «урожденная княгиня Голицына», то подумал – ну, куда уж нам до госпожи Фостер-Роджерс, – он разворошил ее волосы на затылке, – из нашей-то тверской да владимирской норы. Как-никак, Гедеминовичи, Романовым ровни.
– Все-таки в России произошли кое-какие изменения, – Джин повернулась. – Во время войны эта фамилия вообще никому ничего не говорила, большинство про нее и не слышали. И комсорг при штабе Шумилова, где служила моя мама, всерьез настаивал на том, чтобы она вступила в комсомол. Комсомолка Голицына, его в этом ничего не смущало. Абсолютно.
– Как долго ты пробудешь в Москве? – спросил он, наматывая на палец ее волнистые каштановые волосы.
– Пять дней.
– Я позвоню Хомскому, чтобы он устроил тебе встречу с Милисой.
– Спасибо, Борис.
– Джин…
Он наклонился к ней, заглядывая в лицо.
– Все-таки сложно называть тебя вот так, вслух, этим именем, – добавил смущенно. – Но то, что ты сказала тогда, перед бомбардировкой, по телефону, это была игра?
– О том, что люблю? – Джин отстранилась и опустила голову. – Разве теперь, когда ты знаешь, кто я на самом деле, это имеет значение? Ведь Зоя Красовская, которой можно предложить переехать в Москву, и полковник Джин Роджерс из американского посольства – это не совсем одно и то же, не находишь?
– Как раз это не имеет значения для меня, – ответил он решительно. – Тем более что и Джин Роджерс – русская наполовину. А в остальном, какова ты, я видел собственными глазами, и мое впечатление не изменилось. Ты не играла там, в Сирии, ты была сама собой. И для Зои Красовской это было слишком много.
– Заметил? – она покачала головой.
– Трудно было не заметить. Однако для Джин Роджерс в самый раз. Так правда или играла?
Взяв за плечи, он снова притянул ее к себе.
– Тогда – правда наполовину, – ответила она. – Теперь даже больше, чем тогда.
Она подняла взгляд. Он наклонился вперед, она увидела его лицо совсем рядом, серые глаза, казалось, остановились, потухли на мгновение, и словно засветились изнутри. Чуть повернувшись, она обняла его за шею, наклонила голову еще ниже. Когда его губы коснулись ее губ, она поддалась с готовностью, мягко, как будто с самого начала только и ждала этого, без малейшего сопротивления или неуверенности. Коготки собаки процокали по паркету за диваном. Рейси улегся под столом, невозмутимо глядя на происходящее.
За окном стемнело. Сквозь прозрачную ткань занавеси было видно, как крупные снежинки медленно падали, кружась и поблескивая в голубоватых отсветах рекламных огней. Джин прислонилась щекой к плечу Бориса. Не открывая глаз, он обнял ее, прижимая к себе.
– Что дальше? – спросил негромко, чуть хрипловато. – На этом все? Каждый по свою сторону баррикады?