Страница 22 из 27
Что-то шло не так. Она подписала договор, не прочитав строчки мелким шрифтом. И теперь уже ничего не изменить. Жалкая подпись чернилами на бумаге – ничто по сравнению с въевшейся в кожу краской, которая зудела и пульсировала на запястье напоминанием о данном согласии. Рэм, не сводивший с Ульяны взгляда, вдруг потянулся, разминая плечи, пятерней взлохматил и без того спутанные волосы и едко осклабился.
– Три вещи, связанные с чьей-то гибелью? О нет, для Гуса это было бы слишком легко, слишком скучно. Ему нужно лишь то, чего он по-настоящему желает. Что-то связанное с гибелью, брошенной напоказ, например.
– И что это значит? – чуть слышно выдавила Ульяна, чуя, как сжимается от дурного предчувствия горло.
– Без понятия. – Рэм пожал плечами, на одном из которых явственно виднелся круглый глубокий шрам, похожий на старый ожог. – Это твоя игра, не моя…
Он замолчал, и пока это молчание длилось, захлестывая ошеломленную Улю, где-то в конце коридора, в холодной, сырой комнате все капала и капала вода. Кап. Уля судорожно вдохнула. Кап. Шумно выдохнула. Кап. Рэм хищно растянул губы в улыбке. Кап. И наконец сказал:
– Старик послал меня помочь тебе научиться. – Уля дернулась, подалась вперед, не веря услышанному. – Разобраться, как находить искомое. До начала лунного месяца шесть дней, этого должно хватить… Наверное.
– Ты поможешь мне? – прошептала она, сжимая во влажной ладони телефон. – С этим всем? С игрой?
Потеплевший было взгляд Рэма мигом стал ледяным.
– Мне нет дела до твоей игры. Запомни это хорошенько. Никто не станет вмешиваться в дела Гуса. Но пока он поручает мне возиться с тобой, я буду. Поняла?
Ульяна кивнула. На тотальном безрыбье среди желающих протянуть ей руку помощи, по своей ли воле или нет, даже мрачный Рэм, вечно готовый оттолкнуть ее еще дальше, чем она сама от него держалась, выглядел достойной компанией.
– Хорошо. – Парень порылся в кармане, доставая серую коробочку телефона. – Сейчас полвосьмого утра… я зайду за тобой к десяти, будь готова.
Он бросил на Улю последний взгляд, задержав его на завернутом в бинт запястье.
– Подержи под холодной водой, так опухает меньше… – и закрыл дверь.
Ульяне оставалось только направиться к себе, по дороге столкнувшись с Натальей, – та в полудреме брела на кухню, напевая под нос надоедливый попсовый мотивчик.
– Доброе утро, – пробормотала Уля, прижимаясь к стене, чтобы протиснуться мимо грузной женщины.
Та вздрогнула, посмотрела на грязные следы, оставленные на вымытом Оксаной полу, и с оглушительным хохотом скрылась за дверью. Ульяна успела разглядеть, что в руке Наталья сжимала плетеную авоську с парой крепких капустных кочанов. Час отвратительно пахнущего варева почти настал.
Ульяна вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Спать не хотелось. Рука зудела, от запястья к плечу бежали колючие мурашки. Не снимая ботинок, она прошла к небольшому умывальнику, которым никогда и не пользовалась, боясь, что ржавое корыто отвалится от стены при первом же прикосновении. Кран продолжал капать: мерно, монотонно, равнодушно. Ульяне вспомнилось, что в далекие времена такой была извращенная китайская пытка: холодные капли падали вниз, прямо на макушку связанного человека, сводя несчастного с ума. А теперь потекший кран лишал остатков рассудка ее саму.
Вода хлынула мутным потоком, стоило только повернуть винт в сторону. Слив давно забился, потому раковина быстро наполнилась до краев. Ульяна осторожно, чтобы не закричать, размотала бинт и опустила пылающее запястье в воду.
Сквозь ржавую взвесь кожа выглядела смуглее, а вязь из тонких веточек и листьев, напротив, чуть померкла, и так, без красноты опухшей кожи, татуировка казалась даже красивой. Было что-то притягательное в переплетении штрихов – осторожных, травяных, превращавшихся в полынную ветвь, неотличимую от настоящей.
«Интересно, – подумалось Уле, – а что бы о ней сказала Вилка?»
Мысли о подруге, которую она не видела последние три года, были совсем некстати. Они обнажали в душе то, что следовало спрятать, изжить, прогнать прочь. Они были первым шагом к мыслям о маме, доме, а значит, и Никитке. Обо всем утраченном, сломанном и прогнившем в жизни Ули. О том, что можно было бы попробовать вернуть, не будь в ней полыни. Той самой, чья веточка теперь плотно сковывала запястье.
– Смертью, брошенной напоказ, – пробормотала Ульяна, наблюдая, как расходится кругами вода в старом умывальнике. – Я найду такую смерть. Я любую найду, только бы это закончилось.
В десять Рэм коротко постучал, но, когда Уля, поджидавшая его последний час у порога, распахнула дверь, парень уже скрылся в полутьме коридора. Он больше не сутулился, не вжимал голову в плечи, и куртка перестала казаться взятой напрокат. Ульяна проводила его взглядом, натянула парку, завязала покрепче шарф и поспешила следом, вниз по лестнице, пропахшей котами, прочь от двора в сторону оживленной улицы.
– Куда мы идем? – сбивчиво спросила она, нагоняя решительно шагающего Рэма.
– Просто идем, не отставай.
– Не люблю этот район… Тут слишком много…
– Людей? – Рэм повернулся к ней. – Ты боишься их?
– Не их. Люди обычно и не замечают меня. – Уля растерянно улыбнулась. – Я боюсь, что это снова случится…
– Плохо. Ты не должна бояться того, что выбрало тебя. Отметило своей. Иначе в чем смысл?
– Хотела бы я знать, есть ли он вообще.
Рэм хмыкнул и пошел дальше, уверенно лавируя между спешащими прохожими. Дойдя до перекрестка, он свернул в сквер, уныло мокрый под оголившимися деревьями, мрачный и серый, как все вокруг.
– Садись. – Парень кивнул в сторону лавочки.
Уля послушно присела на самый краешек. Куртка тут же отсырела.
– Дай мне свой шарф. – Рэм требовательно взмахнул рукой, и пока Ульяна не развязала крепкие узлы, продолжал нависать над ней с протянутой ладонью.
Мимо прошмыгнула стайка подростков – яркие рюкзаки на фоне серости сквера казались пятнами разлитой краски. Уля не могла отвести взгляда от их шумного мельтешения. Вот один, светловолосый, в мешковатой куртке цвета хаки, толкнул второго, одетого в дождевик, и оба они громко засмеялись, пихаясь острыми кулачками. Сколько им было? Лет по одиннадцать, наверное. Никитка еще не стал бы таким, но топтался бы на самом пороге шумного зала, забитого этими быстрыми, громкими и угловатыми мальчишками.
Сердце предательски сжалось. Давно Уля не позволяла себе вот так сидеть в сквере, полном опасностей, полном людей – живых, разговорчивых и смеющихся. Там, где легко можно встретить толкающуюся ребятню и захлебнуться ужасом потери, с которой никак не желало мирить ее время.
Рэм что-то говорил, когда Ульяна медленно, через силу, отвела взгляд от мальчишек, поэтому резко померкший перед глазами свет ее напугал. Она дернулась в сторону, чувствуя, как краешек скамейки перестает быть опорой, и упала бы в самую грязь, если бы жилистые руки не подхватили ее, усаживая обратно.
– Тихо, тихо, – шепнул Рэм, пристраиваясь рядом.
– Что ты делаешь? – Уля попыталась вырваться, но он крепко прижал ее к себе.
– Пытаюсь тебе помочь. Когда человек лишается одного источника чувств, другие начинают работать еще острее. Зрение помешает тебе сейчас. Да не дергайся ты!
Его пальцы впились в рукава куртки, Уля ничего не видела, колючий ворс шарфа больно царапал лицо, она представила, как странно они сейчас смотрятся со стороны. А если она закричит, как отчаянно того хочется, то проблем и вовсе не оберешься. Потому Ульяна шумно выдохнула, чтобы успокоиться, и обмякла, позволяя Рэму обнять себя за плечи.
– Вот так, молодец. Если кто-нибудь пройдет мимо, подумают, что мы – очередная странная парочка, которой негде приткнуться, а лишние вопросы нам ни к чему. Договорились?
Уля коротко кивнула.
– А теперь слушай. – Чуть хрипловатый голос Рэма раздавался у самого уха, его дыхание – горячее, с привкусом табака – обжигало щеки. – Ты должна почуять полынь. Я знаю, что ты ее боишься, но сейчас она – твой единственный друг и помощник. Позволь ей стать частью тебя. Разреши указать путь.