Страница 17 из 24
Обратим внимание на дальнейшее: «Яко нача лиати, течаше миро яко видение молниино, и прихожаше ко очима моима и к ноздрема, а ноздрьми по всему телу моему расходящися, яко от воня мира того не чюях страшных болезней, бывающих ми от муки. Един же, намакая платно в медяницю, прикладаше ми к лицю и держаше ми на многы часы, тако сластию воня тоя забыл бых болезни своея.
Паки взимающю тому платно от лица моего, другый стояше готов наложити хотя; и тако пребыста творяща, донележе мучащей мя престаша и со древа сняша». Интересно и такое замечание Феодора: «И лишився воня тоя сладкиа, велми начах тужити: хотел бо бех, да быша мя мучили еще. Бог бо весть, яко тако есть дело то, такоже ум человечьск разумети не может»[146].
Нет сомнений – перед нами документальное и очень точное описание общего обезболивания, того его вида, который впоследствии получил название «ингаляционного наркоза». Поскольку святой Андрей жил в X в. (его «Житие» было написано в конце X в.), то весьма логичным будет считать, что общее обезболивание применялось тогда в медицинской практике, скорее всего – при хирургических операциях. Н. А. Богоявленский, комментируя этот факт, прямо пишет, что «“Житие Андрея Юродивого” иносказательно приводит рассказ больного, подвергшегося “резанию” под наркозом»[147]: правда, на это в рукописи никаких указаний нет.
О том, что в средневековой России лечение у хирурга было обычным делом, можно говорить вполне определенно. Это подтверждают и документальные свидетельства.
В 1556 г. царь Иван Грозный написал в Новгород грамоту дьякам Федору и Казарину Дубровскому. «Бил нам челом, из Великого Новегорода, Вотцкие пятины, Гриша Федоров сын Нащокина, – говорилось в грамоте, – о том, что он был на нашей службе с воеводою со князем Андреем Ивановичем Ноктевым в Неметцкой земли, и было деи им дело с Неметцкими людми, и на том деи его деле ранили из пищали по ноге, и ядро деи… в ноге. – И как к вам ся наша грамота придет, и вы б ему дали мастера, лекаря, кому бы у него мочно ядро из ноги вывести, и рана бы мочно излечити»[148].
Медицинская, в том числе хирургическая, помощь простому народу, в частности лечение ран, в какой-то мере обеспечивалась законодательно – об этом свидетельствует Судебник 1589 г., предназначенный, по словам Б. Д. Грекова, «специально для суда среди крестьянства северных черносошных волостей»[149]. В статье 53 «А о изъедистой лихой собаке» говорилось: «А у кого во дворе или под окном на улице и в ызбе собака изъест стороннего человека, ино чем тот раненой пожалует, или кормить и поить и рана личить покаместа изживет, тому на дому своем, чья собака»[150]. Иными словами, пострадавший мог по приговору есть, пить и, самое главное, лечить рану за счет хозяина покусавшей его собаки, в его доме.
Разумеется, принятые тогда хирургические способы лечения (как, впрочем, и терапевтические) не всегда приводили к исцелению: это подтверждают приведенные в летописях «истории болезни» Василия III и других князей. Не смогли помочь лечцы, как свидетельствует летопись, и владетелю Казанского ханства. Как сообщается, «царь казанский Магмет-Аминь занемог жестокою болезнию: от головы до ног, по словам летописца, он кипел гноем и червями; призывал целителей, волхвов и не имел облегчения; заражал воздух смрадом гниющего своего тела»[151]: и здесь медицина оказалась, к сожалению, бессильной.
Можно, однако, утверждать, что методы, использовавшиеся древнерусскими врачами, соответствовали в основном тем, что применялись тогда в Западной Европе. Это подтверждает известный факт об одном из первых зарубежных врачей в Московском государстве.
Как свидетельствует Никоновская летопись, «в лето 6998» (1490 г. – М.М.) прибывший в Москву из Рима князь Андрей, брат жены Ивана III, великой княгини Софьи (Софьи Палеолог), привез с собой к его двору, в числе других, «лекаря мистр Леона Жидовина из Венеции»: врач должен был исцелить сына великого князя Ивана, Ивана Молодого, который «болел камчюгом в ногах (скорее всего, артритом, может быть, подагрой или другим заболеванием суставов. – М.М.). И видев лекарь Жидовин, мистр Леон, похвалоуся, рече великому князю Ивану Васильевичи), отцю его: «Яз излечю сына твоего великого (князя) от тоя болезни, а не излечю яз, и ты вели меня смертию казнити». И князь великий Иван Васильевич (Иван III. – M.M.), поняв веру речем его, повеле ему лечити сына своего великого князя. И нача его лечити: зелье пити дасть ему и жещи стъкляницами по телу, вливая горячюю воду».
Однако этот метод лечения (вантузы) не помог сыну великого князя: «И от того ему тягчаа бысть и оумре». Трагически окончилась и жизнь врача: «И того лекаря мистро Леона велел князь великый поимати и после сорочин сына своего великого князя велел его казнити, главы ссечи. И ссекожа ему головы на Болвановьи, априля во 24»[152].
Небезынтересно, что в исторической литературе по поводу смерти сына Ивана III высказываются догадки, якобы наследник престола пал жертвой династической борьбы. Что-нибудь определенное на этот счет сказать трудно. Известно лишь, что позднее князь Курбский писал, что наследник был погублен Иваном III и Софьей[153].
Еще раньше такой же трагической, как свидетельствует летопись, оказалось судьба другого иноземного лекаря – немца Антона. «Того же лета (в 1483 г. – М.М.) врач некий Немчин Онтон приехал к велик, князю, – писал древнерусский историк, – его же в велицей чести держа князь велики его, врачева же князя Каракучу царевича Даньяра, да умори его смертным зелием за посмех; князь же велики выда его сыну Каракучеву, он же мучив хоте дати на окуп, князь же велики не повеле, но веле его убити; они же ведше его на реку на Москву под мост, зиме, да зарезаша его ножем, яко овцу»[154]. Это произошло за семь лет до истории с Леоном.
Вряд ли все это свидетельствовало о какой-то особой жестокости и кровожадности Ивана III по отношению к врачам. Трагические события, разыгравшиеся тогда при дворе русского царя, были отголоском таких же точно трагедий, происходивших в мрачные времена Средневековья в Западной Европе. Например, вестготские законы, обнародованные королем Теодориком и действовавшие еще в XI в., предусматривали, что «за вред от кровопускания, причиненный дворянину, полагалась пеня (штраф) в 100 solidi, в случае же смерти его, врач выдавался головой его родным, которые, следовательно, имели право делать с ним что угодно»[155]. Таким образом, у случившегося в Москве были, оказывается, исторические прецеденты.
Что ж, как говорится, каковы времена, таковы и нравы. Времена были по-средневековому жестокими, да и нравы – совсем не милосердными, под стать тем временам. Вряд ли кто-нибудь возьмется сейчас «оправдывать» те нравы, а тем более те времена.
Важно, однако, отметить небезынтересную деталь. Царь Иван III без раздумья предал смерти врача-иноземца, который не смог сохранить жизнь его сыну Ивану Молодому. Но уже через каких-то четыре десятилетия, когда такие же врачи – иноземцы Николай Булев и Феофил вновь не смогли спасти жизнь другого сына Ивана III, царя Василия III, их и не подумали казнить или подвергнуть какому-то наказанию: в российском обществе созрело, очевидно, понимание ограниченных возможностей тогдашней медицины, несовершенства используемых ею методов лечения. Жаль, конечно, что такого понимания не было, когда решалась судьба врачей Антона, Леона, а также их коллег Ивана и Матвея Лукомских: эти польские врачи были в 1493 г. сожжены в железных клетках по подозрению в привозе ядов для отравы великого князя[156].
146
Великие Минеи Четьи. Октябрь, дни 1–3. СПб., 1870. С. 223–224.
147
Богоявленский Н. А. // Вестник хирургии. 1958. № 7. С. 135.
148
Дополнения к актам историческим. Т. 1. СПб., 1846. С. 156.
149
Судебники XV–XVI вв. М.—Л., 1952. С. 9.
150
Там же. С. 365.
151
Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 7. СПб., 1889. С. 66.
152
ПСРЛ. Т. 21. П., 1921. С. 207.
153
Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982. С. 67.
154
Софийская летопись. П., С. 235.
155
Ковнер С. История средневековой медицины. Вып. 2. Киев, 1897. С. 356.
156
Змеев Л. Ф. Чтения по врачебной истории России. С. 147–148.