Страница 50 из 77
— Ну а как же немцы вас пропустили? — спросил Костя.
— Да кто ж их спрашивать станеть? Первый день верст десять не прошли вверх по Зеленчуку, встренули. У моста ферма. Стоять там, мост, видать, стерегуть. Пришлось вертаться на перекат, бродом переходить. Добро, хочь вода невысока. В долине Иркиса друга ферма. Немца там нету. Три дня сидели, погоды ждали. Лепешки кукурузны были — кончились, беда прямо. А тут приходит один наш солдатик. Не ентот, другой. Поспрошал, что да как, сходил кудай-то в лес, вертается. Принес добрый человек цельный бок свинячий.
— А что за солдат? — спросил Кирилл. — Красноармеец, что ли?
— Да знаю я его как облупленного, — с досадой заметил раненый. — Дезертир! По лесам скрывается. К своим возвращаться не хочет. Ходит с трофейным автоматом, скотину брошенную стреляет.
Ребеночек запищал, и молодуха стала его покачивать, легонько подбрасывая на руках. Глаза у Нюси были растерянные. Она молчала, очевидно, не верила, что все страхи и мучения позади. Кирилл предложил ей спуститься в блиндаж, где еще не остыла печь.
— А козу зачем за собой тащите? — спросил он у тетки Анисьи. Эта коза волновала его больше всего. Она внесла в их строгий военный быт неожиданный уют домашнего очага и какую-то особую доверительность.
— Как же без козы-то? — удивилась женщина. — Кормилица она наша. Рази ее бросишь? У Нюськи-то с тоски молоко пропало, а рабеночка кормить надоть. Сами-то мы и ягоду пожуем, и грибы, и орешки, а нужда заставить, и желуди… Уже в долине Иркиса ентого ранетого встренули. Смекнул, голубь, что одни мы, сам из лесу вышел…
— Откуда? Кто такой? — спросил Костя.
Левая рука красноармейца была вся в бинтах, сквозь которые проступила черными пятнами запекшаяся кровь. Он прижимал руку к груди и нянчил ее с не меньшей бережностью, чем Нюся своего младенца. Боец назвал номер полка и свою фамилию:
— Рюмкин я, Рюмкин. От части отстал. Раненный вот. Две недели по лесам плутал. Дороги не знаю. В горах первый раз. Сухари кончились. А тут того плосконосого встретил. Свинью он в лесу подстрелил. Домашняя свинья, одичала только. Вот и кормился возле него первое время, пока не раскусил, что он за тип. Вижу, не компания мне. А тут еще рука сильно беспокоила, пухнуть стала.
— А фамилию этого дезертира знаешь? — спросил Костя.
— Фамилию не спрашивал, а зовут Володькой.
Ребята переглянулись.
— Героя из себя корчит, — продолжал Рюмкин. — Это, говорит, они Северный Кавказ сдали. Я его не сдавал. Мы еще, говорит, повоюем. Видели мы таких вояк. Подфартило мне, женщин встретил. Обещались до своих вывести. Бабка перевязала, травки какой-то приложила на руку, вроде полегчало малость. Мне б только до госпиталя добраться. А то загниет — оттяпают по самый локоток. Врачам разве жалко…
Раненый спешил, словно боялся, что ему не дадут до конца высказаться. Возраст бойца определить было трудно. Он сильно зарос, и лицо его выглядело таким же помятым, как болтавшаяся на нем шинель.
— А где еще немцев встречали? — спросил Костя. — План нарисовать сможешь?
— Недалече, — вмешалась тетка Анисья, — верстах в пятнадцати отсель. Где речка в Пшишонок впадаеть. Барак тама был. Так немцы на месте того старого барака землянки поставили. Живуть себе, на гармошках играють. Мы их ночью правым берегом обошли. Сперва хотели на Наур податься, но посля смекнули: тропа-то там бита, хочь яечечко качай, значит, и немца того, что вшей в лиху годину. Мы-то полбеды, козу, мол, на барахлишко менять шли. Одно слово — бабы. А солдатику враз крышка. Оттого и подались на Вислый. Дорогу енту одни местные знають. Можеть, мы и раньше б сюды вышли, да на бурелом набрели, насилу выбрались. Добро хочь немцы до половины завал расчистили да порастащили…
На пеленки для Нюсиного сына Кирилл пожертвовал новые портянки. Согревшись возле печки, молодая женщина сняла наконец свою траурную шаль. Волосы у нее были расчесаны гладко, на прямой пробор, и заплетены в косу.
Костя вскипятил воды. Он отдал весь свой небольшой запас марганцовки, который хранился в их аптечке, индивидуальный пакет и чистое полотенце, чтобы тетка Анисья могла сделать Рюмкину перевязку.
— А ведь он про Конева говорил, — сказал Кирилл, когда ребята остались одни.
— Я это, дорогой, сразу понял, — ответил Костя. — А винтовку у этого Рюмкина отбирать нет смысла. Шпиона с простреленной рукой в наш тыл не зашлют.
— О чем речь, — согласился Кирилл.
— Скажу по секрету, — добавил Костя, — я давно, еще с первых дней, зажал немного яичного порошка. Ну две-три горсти, как неприкосновенный запас. Женщины все-таки, ребенок, боец раненый — наш товарищ! Отдадим?
— Они, однако, через несколько часов в роту придут, — с присущей ему практичностью заметил Федя, — а нам службу нести.
— Раненый, понимаешь? — повысил голос сержант.
— Ты что, чурбан бесчувственный? — спросил Кирилл.
— Не чурбан я и не жадный вовсе, — ответил Федя. — Только морда его мне не нравится. Глаза прячет.
— Вот шарахнут тебя, посмотрим, в какое место сам глаза втянешь, — разозлился Другов. — Помнишь слова твоего капитана? Глаза — это лирика. Я одно вижу — худо человеку.
— Понимаешь, дорогой, — уже спокойно обратился к Феде сержант, — нам так нельзя: лебедь — в облака, щука — в воду. Мы как альпинисты, все в одной связке…
Боец стонал, корчился от боли, пока женщина отмачивала, отдирала присохшие старые бинты. Рука у него распухла и покраснела. Ему действительно нужно было скорей добраться до санбата. Закончив перевязку, тетка Анисья накормила Рюмкина и дала ему чаю. Потом посмотрела на Федю, на Кирилла и прерывисто вздохнула:
— О-хо-хох, господи, ну каки ж с вас вояки? — Глаза ее вдруг повлажнели, и она провела по ним жесткой ладонью. — Дети, совсем дети! Вам бы в казаки-разбойники играть.
— Что вы, тетушка Анисья, — серьезно возразил Другов. — Мы те самые три кита, на которых мир держится…
Женщины поели сами, перепеленали, напоили из рожка молоком ребенка и снова тронулись в путь. Коза, как собачонка, привычно плелась за ними на поводке. Эти женщины внушали ребятам какое-то сложное чувство. И трудно оказать, чего тут было больше: удивления, жалости или восхищения…
…На этот раз приезда старшины ждали не без трепета. Может, и теперь ПНШ найдет к чему придраться? Но все обошлось как будто. Капитан не подавал голоса. Остапчук привез письма Шония и Силаеву. Только Другов ничего не получил ни от Галки, ни от тети Оли. О том, что с ними могло одновременно что-то случиться, он и не помышлял, но скверная работа почты говорила о том крайнем напряжении, которое испытывал транспорт, и о долгом кружном пути, что предстояло проделать письму от Москвы до Кавказа.
Зато им доставили зимнее обмундирование: ватные штаны и телогрейки, еще хранившие запах интендантских складов, белые, похожие на комбинезоны, маскхалаты с капюшонами и матерчатыми чехлами для рукавиц, просторные «черчиллевские» ботинки с круглыми загнутыми вверх носами и теплые байковые портянки. Пилотки ребятам заменили на меховые ушанки, хотя и «БУ», но тем не менее вполне приличные с виду и главное — теплые. Для часового привезли овчинный тулуп до земли с громадным воротником и — чудо из чудес — валенки! Растоптанные, с новой подошвой, прошитой толстой дратвой. И где их только раздобыл Остапчук на этом благословенном юге?
Из специального снаряжения они получили старенький бинокль, метров пятнадцать страховочной веревки и, наконец, самое главное — фляжку чистейшего медицинского спирта.
— И закуска в мэнэ е, — похвалился Остапчук, доставая завернутый в бумагу изрядный шмат солонины. — Вымочуваты трэба…
Но ни долгожданные письма, ни теплое обмундирование не принесли ожидаемой радости. Под конец старшина сообщил печальную весть; погиб старший лейтенант Истру. Около сотни автоматчиков прорвались по обходным тропам на южный склон со стороны урочища Загана. Возможно, они штурмовали отвесную скальную стену в районе ледника Грымза с намерением зайти в тыл одной из наших частей. Делая изрядный крюк, немецкие егеря натолкнулись на сторожевую заставу старшего лейтенанта и, не растерявшись, с ходу атаковали ее. Бой был тяжелым и неравным. Наши потеряли шесть человек убитыми и больше десятка ранеными. В числе раненых оказались ординарец командира роты Повод и красноармеец Азат Кадыров, Спасибо-Рахмат, как прозвали его ребята. Разрывная пуля раздробила ему плечо. Но понесенные потери были не напрасны — отряд немецких автоматчиков вынужден был отступить с большими потерями…