Страница 41 из 77
Наступило неловкое молчание. Наконец Истру прокашлялся.
— Вот, собственно, и все, — сказал он, чтобы хоть как-то прервать тягостную паузу. — Нам еще предстоит заминировать два участка, а к наступлению темноты мы должны спуститься хотя бы до линии леса, иначе наши лошаденки переломают себе ноги. Старшина, как там с продснабжением для ребят?
— Усе в порядке, товарищ старший лейтенант. Готово!
— Шония, кто примет у старшины сухой паек? — спросил командир роты, еще окончательно не оправившийся после неожиданного признания сапера.
— Паек? Красноармеец Другов примет.
— Тогда, Силаев, помогите лейтенанту поставить мины, — сказал Истру. — Я тоже пойду с вами. Это не отнимет много времени…
Старшина уже колдовал на разостланном брезенте. Он стоял на коленях, аккуратно раскладывая какие-то пакеты и мешочки.
— Соби мы ничого не визьмем, — объяснял он Другову. — Сам чуешь, с харчами не густо. Вот манка, бухари, хлиба дви булки…
— Ясно. Только не хлебом единым жив человек.
— Розумию, розумию, товарищ студэнт. Вот вам яешный порошок, сало на зажарку.
— А чего зажаривать-то?
— Як чого? Ото тут дыкий лук по горам, — старшина загнул заскорузлый палец. — Черемша зветься. Сержант знае. Грыбы…
— Грибы, это точно, — засмеялся Другов. — Грибы я сам видел внизу. Сыроеги вот такие. Червивые, правда.
— Их в солену воду трэба. Воны, оци червяки, ураз выздыхають, сплывуть. А ты их черпачком, черпачком…
Остапчук с особой бережливостью пересчитал пяток банок говяжьей тушенки, придвинул к Кириллу кучку чесночин.
— Бачишь оцей ящик? — спросил он, кивнув на небольшую фанерную коробку. — Цэ макароны, той же хлиб. Можно у суп, можно и по-хлотски, з мясом, — и он шумно сглотнул. — Тушенку берегты трэба. А цэ хвасоля, музыкальный продухт.
— О-о, лобио! — обрадовался подошедший сержант и стал потирать ладони. — Лобио будем варить, да?
— Лобио! — передразнил Остапчук. — Кому шо, а курици — просо. Ты ото лучше скажи, цинки с боезапасом у блиндаж оттягав, чи ни?
— Так точно! — весело ответил сержант.
— Хванэру бережить…
— Это еще зачем? — удивился Кирилл. — Мы этот ящик на растопку пустим.
— Зачем? — рассердился старшина. — Хрукту з Кавказу до дому пошлэшь. Мандарыны! Чого рэгочишь? Прыгодыться… Не дай бог, убьють когось, будэ на чем хвамылию напысать. Усе ж таки солдатська душа, не свыня якась. Розумиешь? Усе по-хозяйски трэба…
И оттого, что говорил старшина о смерти таким деловым, таким будничным тоном, слова его принимались к сведению, но никого не страшили, ибо касалось это всех вместе и никого в отдельности.
Солнце уже клонилось к закату. В его сиянии оплавлялись острые хребтины гор, и воздух сделался прозрачно золотым, как некрепко заваренный чай.
Остапчук тем временем извлек откуда-то медную гильзу от сорокапятки и кусок шинельного сукна.
— Оцэ каганець хтось зробыть.
— Спасибо, товарищ старшина, — ответил Другов. — Коптилка у нас имеется. Мы об этом еще внизу позаботились. Заняли у связистов на время, до светлого дня победы.
Старшина погрозил ему кулаком и стал с трудом подниматься с коленей. Затекли ноги от неудобного положения. Денек выдался не из легких. И потом, что ни говори, пятьдесят лет — не двадцать…
Вернулись с лопатами и кирками Радзиевский, командир роты и Силаев. Они поставили по десятку противопехотных мин на двух участках: слева внизу, на удобных подступах к скальному порогу, и справа, на самом хребте, метрах в трехстах от блиндажа. Оседланные лошади переминались с ноги на ногу. Они были уже взнузданы и брезгливо жевали кислое железо трензелей. Поклажа на вьючных седлах была теперь невелика — кое-какой инструмент да вещевые мешки выступающих налегке людей.
— Ну что ж, орлы, задача перед вами поставлена, — сказал Истру, придерживая коня за повод. Он окинул прощальным взглядом залитые янтарным сиянием горы. В его бархатных глазах затаилась вековая бессарабская грусть. — Простимся. Вот она, ваша линия охранения. Следите строго, чтобы и мышь не проскочила. Не забывайте: впереди враг, за спиной Родина.
Истру пожал руки всем остающимся и, не оглядываясь, зашагал к крутому спуску. Закончив одно дело, он уже начал думать о предстоящем.
Следом за ним двинулись и остальные. Лошади ступали осторожно, то и дело поджимая круп, приседая на задние ноги и скользя на вытянутых передних. Они всхрапывали и настороженно косили глазами. Из-под копыт сыпалась мелкая щебенка.
Прошло совсем немного времени, а маленький караван уже казался далеким и недостижимым. Он уходил отсюда, из сурового царства камня и льда, в уютные тихие долины, где ощутимо дыхание теплого моря, где неподалеку зреют маслины, гранаты и миндаль, и трехпалые листья инжира в придорожных зарослях щедро присыпаны горячей известняковой пылью.
Красный диск солнца уже коснулся хребта, похожего сейчас на зазубренное лезвие. С севера по ущелью подкрадывался сырой холодный туман. На перевале становилось неуютно. И, может быть, именно поэтому оставшимся казалось, что люди, успевшие спуститься далеко вниз, уносили с собой частицу общего земного тепла, их право на общение с миром, незаконно присвоили нечто такое, что принадлежало им всем и что следовало делить поровну.
— Ладно, — сказал Костя, первым отрывая взгляд от долины, в которой уже сгущались вечерние тени, — в нашем карауле, как положено по уставу, три смены. Каждый наблюдатель стоит по три часа и шесть часов отдыхает. Первый раз эти шесть часов спит, второй не спит, занимается хозяйственными делами. Понятно? Сектор наблюдения — сто восемьдесят градусов: запад, север, восток. — Он задрал гимнастерку и вытащил из переднего кармашка штанов большие старинные часы на цепочке. — Первая смена заступает через час. Наблюдатель боец Другов. Вторую смену стоит Силаев, третью я сам. Вопросы есть? Нет вопросов. Тогда, Федя, принеси из большой фляги воды, сольешь мне, дорогой. Надо умыться. Всем надо. Котелок не бери, он жирный. Набери воды в мою каску. Только ремешок не мочи.
Шония расстегнул ремень, стянул через голову гимнастерку вместе с исподней рубашкой.
— Ну и пушистый же ты у нас, сержант! — восхищенно произнес Другов. — Какой бы платок для моей тетки вышел!
— Э-э, дорогой, у нас на Кавказе этим не удивишь. А вот лапы такой, как твоя, здесь не найдешь, это точно. Дефицитная лапа! Сорок десятый размер, да?
— Лапа как лапа, — пожал плечами Кирилл, огорченно разглядывая свои порыжевшие башмаки, похожие на два громадных ржавых утюга. — Мужская, растоптанная…
— Такой лапе цены нет, — не унимался Костя, подставляя ладони под струю воды. — Такой лапой, понимаешь, только саранчу в колхозе топтать…
Вытирая спину и плечи белым вафельным полотенцем, Костя бодро покряхтывал. Потом швырнул скомканным полотенцем в Кирилла и, поднявшись на пальцы, кинул руки в сторону, как флаг по ветру.
— Хоу-нина, хоу-нина, нанина, нанина, — запел он, весело сверкнув янтарными выпуклыми глазами, — хоу, хоу-нина, нанина…
Даже обычно заторможенный Федя не устоял, расшевелился, стал прихлопывать, отбивая такт.
— Хорошая песня! — похвалил Кирилл. — Не так мотив, как слова.
Когда, умывшись, они откинули полог и зашли в блиндаж, Кирилл пропел:
— Бери ложку, бери бак, а не хочешь — лопай так! — Он достал из-под обмотки новенькую алюминиевую ложку. — Сигнал на ужин скоро будет?
— Ты скажи, Федя, — сержант подтолкнул Силаева плечом. — они что, эти худые, все такие мастера насчет пожрать, да?
Силаев снял пилотку и бережно положил на нары. От рыжеватой щеточки его волос в блиндаже даже как-то светлее стало.
— Ладно, голодающий, режь хлеб по фронтовой норме, — разрешил Костя и занялся коптилкой.
Кирилл достал из мешка буханку и спросил:
— Ты сержант, на передовой когда-нибудь был? Немца видел?
— На передовой? Э-э, как тебе сказать… — Он крутнул колесико кустарной зажигалки, искусно сделанной из винтовочного патрона, и в блиндаже замерцало дымное сияние коптилки. Оно отбросило на стены громадные угольные тени. — Меня в полковую школу взяли, понимаешь? Немного не доучился — расформировали нас, бросили под Алагир на пополнение. Только в часть попал, туда-сюда — часть отвели с передовой, передали в другую армию. Резерв фронта называется. Вот звание присвоили. На передовой был, а немцев только до войны видел. Водил их тут по горам.