Страница 43 из 57
— Может вслух скажите? — усмехнулась я, умывая отекшее лицо и бросив на них взгляд через зеркало.
— Я предложила вызвать ментов и зафиксировать побои. — Сашка, вытянув сигареты у Антона из куртки и выйдя из смотровой, в примыкающий кабинет, открыла окно и закурила. — Не знаю кто и как, но дело подсудное.
— Слыхала о декриминализации побоев? — Невесело хмыкнул Антон выходя вслед за мной в кабинет. — Новый ебучий закон, нашего ебучего законодательства. Это теперь разряд административки.
— Я за пару часов могу организовать на бумаге тяжкий вред здоровью. — Сашка сплюнула с окна и выдохнула дым, глядя на улицу. — И к утру комиссионно подтвердить.
— Не надо. — Поморщилась я, подходя к ней и беря ее сигарету. — Заебало все. Антон, поехали домой.
Поблагодарив Сашку, мрачно покачавшую головой, мы пошли к машине. Тело ныло и болело. Особенно лицо. Где-то у меня должна быть мазь от ушибов. Первые полгода в стриптизе тяжелые, колени постоянно синие от полуперекатов и прыжков с шеста, от неправильных сходов и подъемов. Рубик доставал нам откуда-то целебные мазюки за пару дней рассасывающие синяки. Надо найти….
Поехали к Антону. Когда я вышла из душа, в кухне уже витал запах разлитого алкоголя. Отодвинула фужер с вином, требовательно протянув руку за его бокалом с коньяком. После третьей порции стало легче. После четвертой еще легче. Антон не настаивал на разговоре по душам, чем заслужил мою безмерную благодарность. Просто придвинув стул и положив мои ноги себе на колени, безостановочно, с напряженным выражением лица копался в телефоне. Потянулась и отобрала, положив на край стола.
— Голова болит? — негромко спросил он, тщательно пряча, загоняя в себя эхо жалости, ибо знал, что мне сейчас это не нужно. Меня жалеть не надо. Вообще не надо.
— Гудит. — Прислушавшись к себе, неохотно признала я.
— Сейчас.
Он ушел к себе в кабинет, чтобы спустя пару минут вернуться с четвертинкой, а то и меньше, таблетки. Я насмешливо приподняла бровь.
— У тебя есть запасная печень? — спросил он, щелкнув пальцами по моему стакану. — Так, хотя бы, без последствий.
— А поможет? — снова глядя на размер таблетки, спросила я.
— Не сомневайся.
Мы выпили еще. Тоже в тишине. Которая была так мне необходима. Антон задумчиво глядя в окно, скользил пальцами по моей голени. Легко, приятно, почти неощутимо. Опьяненный разум пытался подсунуть повод себя, бедную, пожалеть. Я стойко сопротивлялась. Тема закрыта. И никогда подниматься не будет. Ни мной, ни кем либо еще. Ибо пошло все нахуй. Пальцы стиснули стакан, зубы скрипнули. Пошло все. Пошло оно все.
Антон не глядя на меня вслепую нашарил мою руку и приложил ладонь к губам, прикрыв глаза. И это последнее, что я запомнила.
***
Барбитураты. С алкоголем несовместимы.
Если не высчитать дозу.
И что-что, а с высчитыванием доз по массе тела и степени восприимчивости у Антона проблем никогда не было. Потому никто не мог заподозрить в нем пагубной тяги. И сейчас, глядя на свою побитую девочку, спящую мертвецким сном в его постели, он испытывал холодное торжество.
Потому что выблядка нашли. Спустя пару минут после того как он кинул клич по смотрящим. За ним следили, его пасли. Все время, пока он был рядом со своей побитой маленькой. И сейчас, запуская двигатель он ехал в район красного треугольника — место обитания шировых чертей. Место, где прошло его неплохое детство и очень бурная, порочная юность, когда еще у района была просто криминальная слава. Это потом уже, позже, все скатилось до притонов и развалин. Впрочем, когда он снова вернулся туда после армии, это только сыграло на руку, открыв почти бескрайние горизонты…
Перечисляя сумму за молчание шавкам, пасущим ее брата он одновременно договаривался со власть имущими о исходе твари, посмевшей поднять руку на его Ленку. Сильную, красивую, его. И больше ничью. Со счета ушло девятьсот тысяч. Даже как-то мало. Антон фыркнул, закуривая в окно.
Теперь одно его слово и адовый пиздец, который он оплатил, закончится не менее адовым концом. Но для начала он самолично запустит свою жестокую, но оправданную игру. Пообещал же не трогать. Почти не тронет. Не своими руками, по крайней мере. Почти не своими.
Зло ударил по рулю, протяжно зарычав.
Въезжал в район нарколыг с выключенным светом и скрученными номерами. Пусть шавки знают, что он здесь. Пусть будут готовы, зыркая затуманенными взглядами по условному знаку — белому листу бумаги под лобовым. Въехал старший. Чем больше лист бумаги, тем выше статус. А тут А4. Выше только небеса над нами.
Безусловная неприкосновенность. Даже смотрящие ездили с половиной листа. А здесь целый. И белая тачка. Цвет неприкасаемых и законом и понятиями. Просто чуть задень тачку и разъебут на месте. Даже спрашивать не станут. А если тронешь с умыслом ущерба — разнесут всю стаю. Попробуешь возмутиться, заставят смотреть, как убивают близких, а потом будешь шагами измерять собственные кишки. Старших трогать нельзя. Ни их самих, ни тем более их имущество и их людей. И шировые торопливо сухарились по углам, шепотом передавая друг другу небывалое событие — на районе старший. И самое пугающее — здесь он не просто так. Белую БМВ никто не знал, и божился, чтобы не по его душу приехала. Тем более с белым листом.
Ленкин брат не знал об этом. Не знал о том, что машина, въезжающая в криминальный квартал, куда даже мусора по ночам не совались, заставляющая шухериться всех, кто видел ее, принадлежит старшему. Не знал, что его сдал собственный смотрящий. Что он попал, и дружки, с котором он минуту назад ширнулся по вене, уже бегут на дорогу между кварталами, чтобы оповестить Антона, что Вадик здесь.
Антон вышел из машины, остановившейся посреди однополосной ушатанной дороги и приказал его принести. Не привести, а принести. Шировые, подобострастно улыбаясь, впервые видя старшего, закивали и кинулись обратно в покосившуюся хибару.
Ничего не сказали Вадику, просто ударили тяжелой бутылкой дешевого портвейна по затылку, и потащили обмякшее тело к машине Антона. Тот приказал загрузить Вадика в багажник и уехал. Шировые еще долго перешептывались, загоняясь в притоне пока не получили приказ от смотрящего навсегда стереть из памяти Вадика и этот момент.
Съезжая с загородной трассы в поле, Антон мигнул дальним светом машине полицейских, припаркованных у съезда с дороги. Те кратко посигналили в ответ в ответ, вызван у Антона холодную усмешку.
Остановился в подлеске и вышел из машины. Доставая тело Вадика, уже пришедшего в себя, не удержался и разбил лицо. Вадик пытался сопротивляться, но доза дезоморфина, сковавшая тело, не позволила оказать стойкое сопротивление.
Антон думал утопить хрипящего Вадика в неглубокой луже, вжимая его голову ногой в холодную стылую грязь. Едва удержался. Убрал ногу, позволив твари с трудом сесть на дорожной грязи.
Тот действительно братом Ленки, ибо если и боялся, то не показывал этого. Вызывающе усмехнулся разбитым лицом, выплюнув выбитый зуб. И Антон снова не сдержался. Отбил почки, с наслаждением слушая тихие стоны Вадика, держащегося за поясницу, стоя перед ним на коленях.
Антон, брезгливо сплюнул ему в лицо, отирая пальцы влажными салфетками и доставая сигареты. Оперся бедром о капот. Вадик скривился пытаясь разглядеть его сквозь слепящий свет фар. И разглядел. И даже узнал. Зло хохотнул, прекрасно осознав за что и почему. И что дальше будет.
— Убьешь? — хрипло выдохнул, снова поморщившись от тянущей боли в пояснице.
— Не сразу. — Чуть склонив голову честно пизнал Антон. — Основная моя цель — превратить твое существование в ад еще при жизни. Ты сядешь снова к следующей среде. На десять лет и восемь месяцев. Место отбывания наказания — шестая колония.
— Ты… что ты мелешь, дебил? — Вадик прекрасно скрывал страх, он его почти не выдал, и Антон бы снова сорвался если бы не знал, что у Ленки, когда она боится, так же дергается уголок губ и прищуриваются глаза, пытаясь выдать страх за злость. — Шестерка? Там воры и рецидивисты!.. А я ничего не…