Страница 38 из 67
— Отчет о прошлом Вахтера принесли? — крикнул комиссар вернувшейся секретарше в приоткрытую дверь.
Прежде всего его интересовали газетные заметки.
Сандра Хенске появилась на пороге с увесистой пачкой бумаг под мышкой.
— Вот. Я все скопировала для подшивки, — радостно сообщила секретарша. Она всегда позиционировала себя как человека тонко чувствующего и легко подстраивалась под настроение других, прежде всего, конечно, Клуфтингера. — Вчера кое-кто просидел допоздна, чтобы все подготовить.
— Спасибо. И по возможности — ближайшее время без звонков.
Комиссар открыл скоросшиватель и начал читать.
Первый лист оказался региональным вкладышем номера «Альгойер цайтунг» от 1.6.1975. Прикоснувшись к бумаге, Клуфтингер вспомнил, что даже газеты тогда выглядели иначе. В правом верхнем углу была отмечена статья «Их страсть — бактерии» с подзаголовком «Многообещающие таланты приходят из Альгоя». В ней говорилось о двух молодых студентах, Вахтере и Лутценберге, которые за свою исследовательскую работу получили спонсорскую премию отрасли пищевой промышленности. Далее в ответном слове скромный Роберт Лутценберг сказал: «Никогда не думал, что мы добьемся этого», а честолюбивый Филипп Вахтер заявил: «Меня никогда не покидало чувство, что мы стоим на пороге больших свершений». Еще приводилась цитата специалиста молочной промышленности: «Некоторые уже проводили исследования в данном направлении, но именно два альгойца нащупали многообещающий путь. Возможно, их окрыляла исконная близость к молочному хозяйству».
Клуфтингер закатил глаза: «Ну разумеется, все мы в Альгое — тайные молочные фермеры!» Но как бы то ни было, этот специалист оказался прав хотя бы в отношении Лутценберга: его родители трудились на сыроварне, и самого Роберта, по его же словам, «с детства завораживало, сколько всего можно сделать из обыкновенного молока! Йогурт, масло, сметана, сыр — все это когда-то было молоком».
Клуфтингер выписал пару специальных терминов на любимые листочки и пометил их знаками вопросов. Надо будет потом выяснить у экспертов. Сейчас его прежде всего волновали связывающие этих двоих дела, действия, события в тот отрезок времени.
Согласно следующей газетной публикации несколькими днями позже, уже в земельном листке, молодые люди познакомились во время учебы в институте. Кажется, об этом упоминала и Юлия Вагнер. Их объединили и повязали совместной работой честолюбие и творческий дух.
Вручение той премии было отражено еще в некоторых газетных заметках и специальных журналах. Постепенно картина вырисовывалась: Лутценберг и Вахтер являлись в первую очередь коллегами и только потом друзьями, подающими большие надежды в профессии — в этом сходились все. В Альгое они выросли по отдельности: Вахтер в Кемптене, Лутценберг в Вайлере. Встретились только в студенческие годы, в Мюнхене. Свела их совместная курсовая работа, которую они писали вдвоем. По окончании вуза перед ними открывались широкие перспективы во всех уголках Германии. Одно из предложений поступило от большой сети молочных предприятий с резиденцией в Кёльне. Напрямую в документах об этом не говорилось, однако у Клуфтингера создалось четкое впечатление: Лутценберг предпочитал заниматься наукой, а Вахтера манили большие деньги. Впрочем, это впечатление могло оказаться и ошибочным.
Клуфтингер поднялся из-за стола только за чашкой кофе и снова углубился в архив. Его снедало любопытство. Пришел черед узкоспециальных журналов, в которых публикации посвящались в основном научной и коммерчески перспективной составляющим их исследований. Комиссар пронесся по ним галопом, поскольку все равно ничего не понимал. Он хотел выискать лишь одно: причину, спровоцировавшую скандал, о котором рассказал Карл Шёнмангер.
Все начало проясняться с крошечной заметки в кёльнской «Генераль-анцайгер»[5] от января 1987 года. «Несколько обитателей дома престарелых пострадали от желудочно-кишечной инфекции», — вырвалась первая ласточка. Тут же последовали спекуляции, не стала ли причиной заболевания недоброкачественная пища. Несколькими днями позже появилось сообщение, что названный дом престарелых незадолго до того сменил поставщика молочных продуктов. Еще через пару дней выяснилось: именно те самые молочные продукты стали причиной отравления, поскольку с такими же симптомами за врачебной помощью обратились другие граждане. Круг сужался. В конечном итоге был вынесен вердикт: новый йогурт известной фирмы.
— Все трудишься?
Клуфтингер вздрогнул. Он и не слышал, как вошел Штробль.
— Если не возражаешь, я бы еще поработал с бумагами, — поднял голову комиссар, которого это чтиво увлекло не меньше, чем какой-нибудь закрученный детектив.
— Да ради Бога. Мне еще сидеть и сидеть с этим хламом из квартиры. Извини, занят. — Штробль сделал вид, будто ошибся дверью.
— Евгений, — крикнул Клуфтингер ему вослед, — когда появится Рихард, пусть тебе поможет!
Тут он убивал сразу двух зайцев: Майер продвинет работу Штробля и не будет досаждать ему.
Он снова склонился над стопкой бумаг, пальцем водя по строкам в поисках того места, на котором остановился.
Еще через пару недель в газетах промелькнуло сообщение, что фирма изымает из оптовой и розничной торговли всю партию того самого йогурта. И тут на арене баталий снова появляются имена двух альгойцев: на них списывают всю ответственность за происшедшее. Клуфтингер пролистал газетные страницы и остановился на полицейских отчетах. Коллег из Кёльна.
Кто бы ни составлял эту подборку, поработал на славу. Клуфтингер постановил себе выяснить их имена и выразить персональную благодарность.
Согласно рапортам, состава преступления в действиях обоих фигурантов не обнаружилось. Но их стремительный карьерный рост ушел в «мертвое пике». Судя по короткой информации в отраслевом листке, оба были уволены с волчьими билетами. Однако в ежедневных газетах — ни в альгойских, ни в земельных изданиях — места для этих сообщений не нашлось. Конечно, Клуфтингер удивился, но списал на то, что в восьмидесятые годы люди не были столь восприимчивы к проблемам питания. Фирма постаралась спустить на тормозах все касающееся непосредственно ее. В эту казуистику комиссар даже не стал вдаваться, но отметил: пару раз всплывал термин «рак», однако административных выводов не последовало.
Клуфтингер задумался. Он не помнил, чтобы во времена его юности питанию отводили такую роль. Само собой, понукания вроде «ешь масло, будешь классным» или «яблочко в день снимет всякую лень» в расчет не шли. И в голову не приходило, чтобы кто-нибудь в те времена изучал состав продукта, по меньшей мере среди его знакомых. Вся эта свистопляска началась с первого скандала в розничной сети. И так же незаметно затухла. Тогда. В семидесятые годы. Напрягая извилины, он так и не вспомнил тех событий.
Так. Может, всплывет что-либо еще за эти годы. То дело с фальсифицированным вином, разве оно разразилось не в то же время? Первыми на золотую жилу напали австрияки. Как оно там называлось? Ах да, гликоль. И как он мог забыть? Слово тогда было у всех на устах. Он тогда шутил направо и налево, что вино из Австрии лучше использует как антифриз, чем отважится его выпить…
Хотя нет, он не прав. То дело разразилось куда позже. Конец восьмидесятых вроде бы.
Кажется, в то время привычный мир еще не рухнул.
Да, да, и речи о том еще не было. Хотя к чему речи?
Клуфтингеру вспомнился золотушный одноклассник, как там его звали?.. Точно, Кройцер. Он унаследовал крестьянский двор отца и мечтал превратить его в настоящую ферму. Юный Клуфтингер много с ним спорил. Мартин все время цитировал учителей: увеличивать поголовье, наращивать массу… Он специализировался в то время на выращивании цыплят и завел первую в Альгое птицеферму нового образца. Думал довести поголовье до десяти тысяч. Все в тесных клетках, по рекомендациям научных мужей. О биологии, экологии и тем более защите животных тогда никто и понятия не имел. Равно как и Мартин. Ну да, в семьдесят втором и семьдесят третьем спрос на куриное мясо превзошел все мыслимые пределы. А затем в те же годы заголовки запестрели сообщениями о сальмонелле. Вроде бы как из-за плохого содержания. Многие тогда озаботились проблемой, но широкого резонанса не произошло. А вот для птицефермы Мартина это стало концом. Сейчас, по слухам, Мартин работал на большой промышленной свиноферме где-то на севере Германии. По крайней мере это последнее, что Клуфтингер о нем слышал.