Страница 2 из 102
Тело ныло, во рту скопилась противная кровавая слюна, в голове будто пропеллер крутился, но не отпустивший ещё нерв и обида были гораздо хуже.
— Жив? — темноволосый парень в лёгких песочных брюках и белой лакостовской поло протянул руку.
Я машинально ухватился за неё и в ту же минуту был на ногах.
Девушка достала бумажные носовые платки и дала один мне, а другой парню, чтобы вытер испачканную в моей крови ладонь. У платка был приятный сладковатый аромат персика, и я решил, что этот запах теперь тоже надолго запомню.
— Спасибо, — сказал я, невольно хлюпая носом и чувствуя жуткий стыд из-за своего жалкого положения.
— До дома доберешься? — парень внимательно вглядывался мне в лицо. — Голова не кружится?
У него были низкие густые брови и большие темные с тяжелыми веками глаза, от чего пристальный взгляд тоже казался тяжелым.
— Надеюсь, — неуверенно отозвался я, а потом сразу решил пояснить. — Я в этом районе пока плохо ориентируюсь. Мне кирпичная семнадцатиэтажка нужна. Полукруглая такая, с арками. Там ещё химчистка и парикмахерская.
Парень с девушкой переглянулись.
— Мы бы тебя проводили, — сказал он после некоторого молчания. — Но и так на сеанс едва успеваем.
— Иди вон до тех пятиэтажек, — девушка махнула рукой в сторону, откуда я пришел, — за ними будет длиннющий белый дом, отделанный голубыми панелями. Пройдешь вдоль него до школы. Затем через школьный двор, там с одной стороны детский сад увидишь, а с другой…
Она осеклась. По соседней дорожке медленно, с любопытством уставившись в нашу сторону, проехали двое ребят на большом черном мотоцикле.
Тот, что сидел сзади, в клубной футболке Манчестера, приветственно поднял два пальца вверх. Девушка помахала в ответ.
— После детского сада я уже найду, — прогнусавил я, зажав кровоточащий нос платком. — Спасибо.
Они быстро ушли, а я, подобрав затоптанные наушники, медленно двинулся в сторону пятиэтажек.
Телефон было жалко до невозможности. Я ждал его с июля, со своего дня рождения. Папа обещал подарок, как только я переберусь к нему. И это было единственной причиной, хоть как-то скрашивающей тягостную неизбежность грядущего переезда.
Сначала я категорически не хотел переезжать, и мы довольно сильно поссорились с мамой из-за этого. Целую неделю не разговаривали, а потом я, понадеявшись, что она передумала, попытался помириться, но, как оказалось, всё наоборот.
— У меня тоже есть право на личную жизнь, — раздраженно заявила она. — Наконец всё стало налаживаться, а тут ты со своими капризами. Семнадцать лет — это немалый срок. Семнадцать бестолковых лет. Только представь!
Подобное заявление было слишком даже для неё, но я решил держаться до последнего.
— Всё это время я занималась только тобой, а теперь у меня появился ребенок.
— Получается, я не твой ребенок.
— Ну, конечно мой. Но далеко не ребенок. У тебя рост сто восемьдесят и нога сорок третьего размера.
— Сорок второго.
— Пожалуйста, прекрати со мной препираться. В прежние времена родители выгоняли детей из дома, как только им исполнялось четырнадцать.
— В прежние времена детей и в жертву богам приносили.
— Никита! Не нужно ёрничать. Это не обсуждается. Летом отдохнешь у бабушки Гали, а с первого сентября, как миленький, отправишься к папе. Счастье, что он согласился тебя взять. Впрочем, это справедливо. Не мне же одной отдуваться.
— Мам, я тебя прошу, — я очень старался договориться по-хорошему. — Хочешь, буду помогать с Алёнкой? Могу на молочку ходить и во всей квартире, хоть каждый день убираться.
— Это всего на год. А как закончишь одиннадцать классов, что-нибудь придумаем.
И так это просто получалось: «всего-то на год». Может, для неё год не срок, а как по мне, так целая вечность. Триста шестьдесят пять дней заточения в невыносимых условиях. А ведь я ничего плохого не сделал, ни в чем не провинился, просто у неё «наконец всё стало налаживаться».
Мама познакомилась с Игорем три года назад в Турции, прошлым летом они поженились, а этой весной родилась Алёнка.
В целом, Игорь был нормальный: ни плохой, ни хороший, обычный сорокалетний мужик — тренер в фитнес-центре, разведенный и повернутый на здоровом образе жизни. Вначале он проявлял ко мне некое дружелюбие, даже радиоуправляемый вертолет подарил, но потом, после их свадьбы я стал для него чем-то вроде мебели. Моё внимание ему тоже особо не требовалось. Зато мамино полностью переключилось на него.
— Ладно, спать я могу и у папы, но можно мне хотя бы в школе своей остаться?
— Это на другом конце Москвы. Полтора часа дороги.
— Мне не сложно, а новеньких нигде не любят. Их третируют и гнобят.
— В таком случае, — откликнулась мама довольно равнодушно, — у папы появится отличная возможность восполнить пробелы твоего мужского воспитания.
Сказала она это с такой долей скептицизма, что мне стало немного обидно за папу. Ведь, пока они не развелись, он занимался со мной не меньше, чем она. Дело в том, что у мамы был бзик — сделать из меня какого-то суперчеловека. Супергения и супергероя в одном флаконе.
С двух лет меня ежедневно водили во всевозможные группы развития, кружки и секции: логопед, йога, ритмика, шахматы, английский, акварель, веселый счет, гимнастика, футбол, легкая атлетика, прыжки с трамплина, уроки красивого письма, литературная мастерская, театральная студия и артистическое фехтование. Перечислять можно было бы до бесконечности.
Кажется, в Москве не осталось ни одного направления, которое бы мы не попробовали, включая лепку из соленого теста и бумагопластику. Хорошо хоть не во все спортивные секции меня принимали и в музыкалке сразу завернули.
В будние дни мама возила меня на своей машине по всему городу, умудряясь одновременно ещё и работать. Я вообще плохо помню её без телефона в руке. У них с подругой бизнес свой, туристический. Очень нервное и ответственное дело, поэтому вечером, когда мы, наконец, оказывались дома, а папа приходил со своей работы, то они начинали долго и неприятно ругаться. После чего папа прятался в моей комнате и читал мне книжки. Он говорил, что я действую на него успокаивающе. А в выходные дни на занятия я ездил с ним. И в кино мы вместе ходили, и на Игромир. Папа, в отличие от мамы, никуда не мчался, не паниковал, не раздражался, и, как ни странно, везде успевал. Одним словом, раньше папу я любил и готов был переехать к нему, даже бабушку бы вытерпел, но жить в одной комнате с его недоделанным приемным сынком меня совсем не прикалывало.
— Умоляю, мама, я и дня не вынесу с этим придурком.
— Ваня не придурок. У него оценки лучше твоих. Он просто больной и очень несчастный мальчик.