Страница 10 из 15
За несколько месяцев я вошла в устойчивый рабочий ритм. Вместе с Мэрион я работала на Boston Globe и Houston Chronicle, сняла интересный сюжет для Christian Science Monitor и постоянно отправляла материалы в АР. Я несколько раз писала в отдел фотографий New York Times, предлагая свои услуги в качестве стрингера, но все мои электронные письма оставались без ответа. Я также написала корреспондентам этой газеты в Индии, спрашивая, не могу ли что-нибудь снять для них. Они ответили, что сами делают снимки на заданиях. И все же я не оставляла своих попыток. Я чувствовала, что если мне удастся снять что-то для New York Times – самой влиятельной в сфере международной политики газеты, где работали лучшие журналисты мира, – это станет пиком моей карьеры.
Примерно в середине апреля 2000 года Эд вернулся из командировки в Афганистан. С собой он привез пятнадцать афганских ковров и полезный совет:
– Тебе нужно поехать в Афганистан и снять женщин, живущих при «Талибане».
– Что ты хочешь сказать?
Я вообще ничего не знала об Афганистане – лишь несколько статей из Times, которые прочла еще в Нью-Йорке, занимаясь в фитнес-клубе.
– Ты женщина, тебе интересны женские проблемы, – пояснил Эд. – Несколько журналисток уже делают там свои сюжеты. Тебе нужно поехать.
Я никогда не была во вражеской стране. Афганистан был буквально разрушен войной – в 80-е страну оккупировал Советский Союз, а потом началась гражданская война, когда разные группировки боролись за власть. К 2000 году 90 % территории страны контролировала одна из таких группировок – «Талибан». Талибы обещали положить конец насилию и грабежам. В стране воцарились законы шариата – строгое подчинение Корану. Всем женщинам пришлось носить паранджу; телевидение, музыка, другие развлечения оказались под строгим запретом. За воровство мужчинам отрубали руки, женщин за измену мужу забивали камнями. Но все, что я читала, писали чужаки – западные журналисты и немусульмане. Не навязываем ли мы, представители западной цивилизации, свои собственные ценности мусульманской стране? Действительно ли афганские женщины несчастны под паранджой и властью «Талибана»? Или же мы считаем их несчастными, потому что их жизнь совершенно не похожа на нашу?
Ответа на эти вопросы я не знала. Не знала я и того, как организовать подобную поездку. Единственной властью в стране был «Талибан», почти все иностранные посольства и дипломаты страну покинули. Я была американкой, у меня не было мужа, и я хотела поехать в Афганистан, чтобы фотографировать людей. В этой стране женщинам запрещено выходить из дому без мужчины-спутника. Фотографировать живых существ не разрешалось. Пророк Мухаммед сказал: «Каждый создающий изображения будет в Огне, и каждому созданному им изображению будет дана душа, которая станет мучить его в Аду».
Но я не боялась. Единственное, что меня беспокоило, – это мысли о том, смогу ли я заниматься своей работой в Афганистане. Я верила, что если намерения мои будут чисты, то со мной ничего плохого не случится. И Эд не был безумным смельчаком. Вряд ли он посоветовал бы мне поехать туда, где я могу погибнуть.
По совету Эда я сразу же разослала множество электронных писем – в офис верховного комиссара ООН по делам беженцев и в несколько местных неправительственных организаций. Я писала, что хочу сделать снимки для сюжета о жизни женщин при «Талибане». И почти сразу же пришли ответы. Я была потрясена: у меня не было поддержки крупного издания (для них я была пустым местом), но люди все же нашли время, чтобы ответить на мои письма и предложить логистическую поддержку. Немногие журналисты писали об Афганистане под властью талибов, и они были благодарны мне за мой интерес. Я договорилась о том, что приеду через две недели.
За неделю до отъезда я проверила свой банковский счет. Остатки свадебных денег практически испарились, а большинство гонораров за фриланс еще не пришло. Я не могла отменить эту поездку из-за денег. В большинстве горячих точек кредитные карты не принимают. Единственная форма расчета – наличные доллары. А долларов у меня не было. Ну, или рупий в данном случае. Мама не могла одолжить мне денег. К отцу и Брюсу я обращаться не хотела, потому что они постоянно твердили, что я должна зарабатывать сама. Я позвонила своей сестре Лайзе, и они с Джоном сразу же перевели на мой счет несколько тысяч долларов, даже не спрашивая, почему я хочу поехать в Афганистан, и не пытаясь убедить меня в том, что это плохая идея.
В мае 2000 года я прилетела в Пакистан, чтобы оттуда в первый раз поехать в Афганистан. Со мной были мои фотоаппараты Nikon, камера для панорамной съемки, чемодан и четыре проблемы: я была из Америки, то есть из страны, которая только что объявила о санкциях в отношении Афганистана за то, что там укрывался исламский фундаменталист Усама бен Ладен; я была фотографом, а фотографировать живое «Талибан» строго запрещал; я была не замужем – и по правилам «Талибана» должна была находиться в доме отца или путешествовать в сопровождении мужа или другого родственника мужского пола; я ехала в страну, где «Талибан» организовал строжайшую цензуру.
Пакистан оказался ближайшей к Индии страной, где было посольство Афганистана, куда я могла обратиться за визой. Коллеги из АР в Дели посоветовали мне обратиться к корреспонденту АР в Пакистане Кэти Гэннон. Она могла помочь мне ускорить процесс получения визы и дала полезные советы относительно того, как женщине следует вести себя в стране, где господствует «Талибан». Кэти работала в этом регионе уже более десяти лет – немногие журналисты мира способны на такое. За коктейлем в клубе ООН в Исламабаде она спокойно рассказывала мне о том, как можно работать при «Талибане». Кэти предложила мне остановиться в доме АР в Кабуле и дала координаты Амир Шаха, стрингера АР в этой стране. Ее энтузиазм слегка ослабил мои страхи.
На следующее утро я гадала, что надеть для визита в посольство Исламского Эмирата Афганистан. Я забыла задать Кэти самый главный вопрос. Впрочем, я понимала, что главное – это скромность. Афганские женщины носят паранджу, но западные женщины в Пакистане ходят с открытым лицом. В итоге я остановилась на традиционном местном костюме – объемные, мешковатые брюки и длинная рубашка, голову я покрыла широким шарфом, решив, что он сойдет за хиджаб. Шарф показался мне предпочтительнее большого куска ткани, которым закутывают не только голову, но и тело. Также я приготовила свои документы и фотографии для паспорта – те, на которых была снята в черном шарфе на голове. И вот со всем этим я направилась в посольство. Для любого журналиста нет ничего более ужасного и раздражающего, чем бюрократический и часто связанный с произволом процесс получения визы.
Я твердо помнила совет Эда: «Никогда не смотри афганским мужчинам прямо в глаза. Голова, лицо и тело должны быть покрыты. Ни в коем случае не смейся и не шути. И самое главное – каждый день сиди в визовом отделе и пей чай с тамошним клерком, Мохаммедом, чтобы убедиться, что твои документы действительно отправили в Кабул на обработку».
Афганское посольство оказалось весьма скромным, ничем не примечательным зданием в дипломатическом квартале города. Визовый отдел представлял собой маленькую комнатку в боковой части посольства, куда имелся отдельный вход. Другие чиновники посольства могли видеть, что происходит в визовом отделе, через маленькое окошко. Запах в комнате стоял удушающий. Моложавый мужчина с пухлыми щеками и черной бородой, спускающейся на грудь, сидел за столом. На голове его красовался белый тюрбан. Это бы тот самый Мохаммед, о котором говорил Эд. Напротив стола стояли потрепанный диван и несколько стульев. В комнату постоянно входили и выходили сотрудники ООН и их водители-афганцы. Только мужчины! Когда вошла я, на лице Мохаммеда проявилось изумление, но он быстро взял себя в руки и глазами указал на потрепанный диван. При этом он продолжал работать с мужчинами – даже с теми, кто пришел после меня.