Страница 55 из 74
Шурф неожиданно проявил интерес сам:
- Вов, у тебя хорошие концы в "Космосе"...
Ремиз подивился проницательности Шурфа, будто подслушал мысли, именно теперь Ремиз, как раз усомнился, одарить ли Мишку или поощрить других. Отношения с Мишкой складывались непросто: Шурф не посвящал Ремиза в многообразные и тайные свои дела, вел себя дружески, но незаметно давая понять, что между ним и Ремизом пропасть, переступить которую Вовке не под силу; Ремиза корежило еще и от отчетливого понимания, что пропасть действительно существует и вовсе не выдумка глумливого подкольщика Мишки. Можно б выделить пропуска Пачкуну, пусть выгуляет Наташку, выведет в люди, а то девка, кроме выручки и побелки потолка в снятой доном Агильяром хате, ничегошеньки не видит; но Мишка тут же прознает, как же так, Ремиз предпочел начальника другу по разрубочной? И тогда пиши - пропало, съест Шурф с потрохами, как только он один умеет, изведет подколками и смешками - накалять отношения не хотелось.
Шурф и впрямь, будто читал чужие мысли, пригнул Вовку к себе, шепнул на ухо:
- Вов, тебе небось, обломился пропуск на конкурс красавиц, ты ж главный в "Космосе", оберкосмонавт.
- Обломился, - сознался Ремиз.
Мишка темпа не терял.
- А мне, Вов, не обломился случаем?
Ремиз вспотел: Мишка пройдоха, никогда не знаешь в курсе он или берет на понт, два лишних пропуска жгли, финтить с Мишкой опасно, Шурф при показной доброте парень мстительный, подставит, когда ты и думать забудешь, а бухнешься в ножки помощи просить, усмехнется, мол, выпутывайся сам, паря, раз ты такой умник.
- Вов, заснул что-ли? - напирал Шурф, - мне, говорю, с дамой, не обломились пропуска?
Ремиз треснул, упираться бессмысленно, Шурф все одно дожмет, а если утаить и потом вылезет наружу - лишняя морока, отдувайся, дрожи и прикидывай, когда Мишка засадит тебя в ж... или простит, или что еще взбредет ему в башку...
- Обломились! - Ремиз тоже хотел продать товар, то бишь одолжение, подороже, извлек глянцевые пропуска. - Я о тебе, Миш, завсегда забочусь, а ты обо мне, ек!
Мишка выхватил пропуска, повертел перед носом.
- Разобиделся, дурачок! Я за тебя горой. Пачкуну талдычу по сто раз на дню: Ремиз наш мужик, не продаст, хоть на части режь и про скромность твою ему заправляю себе в ущерб, мол, я - ясное дело только налево и живу, а Вовка двух-трех левых клиентов кормит и больше ни-ни.
Ремиз макнул кусок мяса в соус.
- Так он и поверил.
- Его хлопоты, верит не верит, а со мной считается. Факт. - Шурф упрятал приглашения, потер ладони. - А, Вов! На девок попялимся, все разнообразие. Отобедаем, ставлю стол. - На чело Мишки легла тенью озабоченности. - Вов, за пропуска отстегивал? Свои люди... я ж не халявщик, давай покрою неустойку. Ну-у... Не хочешь? Твое дело, а стол я ставлю, тут моя привилегия. - Шурф скатал листики кинзы в комок, разжевал, запил густым томатным соком, ткнул вилкой в заливные потрошки, таких в шашлычной миллион лет не видывали, но для почетных гостей...
Ремиз досадовал, что выдал приглашения обыденно, не набив цену, а ведь билеты по двадцатнику пойдут, а хорошие места по четвертному, еще поди достань, вроде по организациям билеты раскидают, а когда Ремиз для смеха поинтересовался, по каким организациям, устроители только усмешками расцвели, ушляки.
После обеда вернулись в "двадцатку", в магазине давали сосиски, только что завезли: бледнорозовые гирлянды громоздились на мраморной плите. Касса трещала без умолку, мрачные мужики понуро выстроились за пивом в противоположном от сосисочного прилавка углу, в конце торгового зала. Жадные глаза щупали ящики с янтарно отсвечивающими бутылками. Маруська Галоша заслоняла этажерки ящиков, раскинув руки, будто герой грудью вражеский дзот. Ремиз и Шурф спустились в разрубочную. Мишка вскрыл ящик чешского пива, по-простецки сорвал пробки о железные полосы по краям скамьи, протянул бутылку Ремизу.
- Жалко людей, - Мишка отпил пиво, - они ж не виноваты...
Ремиз жадно заливал обильный обед, опорожнив бутылку, спохватился, будто именно от него Шурф ждал непременного подтверждения невеселым размышлениям:
- Жалко, - подумал и добавил. - Давай еще по одной.
- А что? - оживился Мишка, - народец, конечно, жалко, но... себя любимого жальчее! А, Вов?
Пачкун заглянул, как раз когда мясники прикончили по второй бутылке.
Дон Агильяр пребывал в скверном расположении духа, только что потревожил лично Дурасников, предупредил, что Апраксин зашел далеко спрашивал прилюдно Фердуеву; интересовать ополоумевшего справедливца мог только Пачкун и только в связи с Дурасниковым, говорили сумбурно, Пачкун пытался свести все к шутке, зампред смешки отмел, перебрасывались словами нервно, не слушая один другого, как случается, когда в переплет попадают два труса, и каждый печется единственно о себе. Дурасников требовал от Пачкуна неведомое, страх затуманил и без того не хрустальной ясности мозг зампреда. Порешили, что настала пора ответных действий. Пачкун попытался распространиться про мщение. Дурасников прикрикнул на дона Агильяра, мол, не по телефону же об этом, и швырнул трубку.
Начмаг, ворвавшись в разрубочную, как случалось часто, перемалывал прошедший разговор, удивляясь как же не ввернул то-то и то-то, настолько напрашивались пришедшие в голову только сейчас объяснения. Дурасникова вряд-ли удалось бы пронять продуманными ответами, но себя Пачкун корил за внезапную растерянность - утерял твердость, дрогнул, считай пропал, присутствие духа в их деле штука первостепенной важности.
Мясники не привыкли к бессловесному Пачкуну, оба встали, Мишка отшвырнул ладонью бутылки в зев набитого обрывками бумаги картонного ящика, приготовился к отпору: молниеносно подобрал оправдания, припомнил свежий анекдот и телефон человека, обещавшего поменять Пачкуну его старый "розенлев" на новый с морозильником под бычью тушу.
Пачкун ухватил ляжку новозеландского барана с синим штемпелем на беловатожелтом жире, повертел над головой, как палицей, будто уже сейчас намеревался столь странным оружием снести голову Апраксину, зло зыркнул на обалдевших мясников и, не проронив ни слова, исчез.
Мишка Шурф с листа читал настроения начмага, выходило, в волнении Пачкун и немалом, выходило, сгустились тучи, пугала не опасность, грозившая Пачкуну, а очевидные последствия: прохудись зонт над седой головой Пачкуна, всех зальет, затопит по горлышко, а то и выше, глянь и захлебнешься вмиг.
Ремиз тронул просительно кусок баранины, только что вооруживший Пачкуна, похоже рассчитывая, что бессловесная мясина подскажет, что же терзало начальника.
Троллейбус подвез Апраксина к скверу, засыпанному снегом, из-под колодезных люков валил пар, по отогретому, сухому вокруг литых железяк асфальту, выгуливали вороны, обогреваясь в выбивающихся поверх земли тепловых потоках. Голые клумбы чернели, присыпанным летом ломким перегноем, уцелевшие клочья травы неожиданно сохранившейся зеленью напоминали о солнце и небесной сини. Девять вечера... в отдалении лай обезумевших от домашнего заточения, выведенных на прогулку псов.
Навстречу Апраксину шли двое в черных дубленых тулупах, в валенках с галошами.
Не сладкая работенка, Апраксин поднял воротник, холод обдал ноги, позавидовал милицейским валенкам.
Вдали взвыла пожарная сирена, и красный автомобиль, рассыпая по сторонам отсверки мигалок, умчался в переулки, спускающиеся к реке. Милиционеры замерли. Апраксина от двоих в тулупах отделял метр-полтора, удивило, что оба шагали прямо, не собираясь уступать дорогу. Наверное, рассчитывают, что я уступлю. Власть. Апраксин сделал шаг в сторону и услышал: "Ваши документы!"
Как назло документов у Апраксина не было, именно сейчас, обыкновенно таскал, а тут выложил на стол, перетряхивая пиджак, и забыл снова сунуть во внутренний карман.
- Ищите особо опасного преступника? - попытался шутить.
- Ваши документы. - Повторил без угрозы милиционер пониже, а другой, повыше, огляделся по сторонам; в центральной аллее и на ближайших дорожках пусто, фонари чернели разбитыми лампочками, лица милиционеров угадывались смутно.