Страница 23 из 204
Эмерих покачал головой.
- А ты не думаешь, что Фреда нам лучше... не предупреждать?
- Это почему?
- Да так, знаешь... чудит он иногда, этот Фред. Чего доброго, еще не согласится.
- Ну, это дело его. Пошутить нам нельзя, что ли? Отвечаем-то за все мы одни.
- Разумеется. Один ты.
- Да, один я. Без меня вы такой оригинальной шутки никогда бы не выдумали.
- Разумеется, - улыбнулся Эмерих. - Но я готов держать пари, что здесь замешана и Бландини... Мне кажется, что...
Он встретил строгий взгляд Августа и, вместо того чтобы продолжать, смущенно закрутил головой, бросил в кофе кусок сахару и начал потихоньку насвистывать.
В кафе вошел Фред.
- Здравствуйте, - сказал он, подавая руку приятелям. - Большое спасибо за билет в ложу, - обратился он к Августу. - Но почему, позволь тебя спросить, мы опять идем на эту нелепую оперетку?
- Сейчас услышишь, - ответил Август. - Впрочем, вот и господин Добрдал.
- Кто? - спросил Фред.
- Эй, маркёр, - позвал Август, - видите, там у бильярда стоит господин и спрашивает о чем-то Франца? Позовите-ка его сюда.
- Добрдал? - недоуменно обратился Фред к Эмериху. - Что это значит? Что за Добрдал?
Эмерих показал глазами на человека, который, узнав от кельнера, где сидят молодые люди, подошел к их столу и поклонился.
Это был маленький человек в коричневом пальто а-ля Меньшиков и в меховой шапке. Спереди на тесемке болталось пенсне.
Август снисходительно кивнул ему:
- Добрый вечер, господин Добрдал. Может быть, закажете что-нибудь?
- О нет, не нужно.
- Тогда садитесь.
- С вашего позволения.
- Я пригласил вас в кафе, чтобы в последний раз... Но вы, может быть, все-таки что-нибудь закажете? Вот как раз кельнер.
- Принесите мне кофе с молоком, - сказал господин Добрдал, снимая меховую шапку и кладя ее на стол.
Эмерих осторожно взял ее и переложил на стул.
- Благодарю вас, - сказал господин Добрдал.
- Итак, - снова начал Август, - сколько у вас человек?
- Сорок. И как рассажены!
- В партере тоже?
- А как же, с одной галеркой мы ничего не сделаем. Самое главное - это партер.
- Вы их еще увидите до спектакля?
- А как же, все билеты у меня в кармане.
- Прекрасно. Итак, слушайте, господин Добрдал. Повторим еще раз. В первом акте - ничего. Мне даже хотелось бы, чтобы после первого акта аплодировали меньше, чем обычно.
- Это невозможно, господин фон Витте. Директор требует, чтобы было три вызова.
- Вот досада!
- Впрочем, знаете что, господин фон Витте? Я прикажу партеру после первого акта не хлопать.
- Ладно. Теперь второй акт - насчет этого нужно договориться. Сначала поет хор.
- Мне ли не знать, господин фон Витте!
- Вы слушайте, пожалуйста. После хора на сцене, как вы знаете, остается одна Бландини, страшно печальная; она бросается на диван, и в эту минуту выходит господин Роланд.
- Вот тут и пойдет потеха! - не выдержал Добрдал.
- Роланд? - удивился Фред.
- В этом-то и заключается вся наша шутка, - тихо объяснил Эмерих.
- Как только появится господин Роланд, - продолжал Август, - гром аплодисментов.
- Понятно, - сказал Добрдал.
- Сквозь аплодисменты, - сказал Август, - уже слышатся крики "браво"; аплодисменты продолжаются, а из оркестра подают венки. Теперь Роланд должен сказать: "Прекрасная дама... ", или как там: "Прекрасная госпожа... это ожерелье вам господин мой посылает". Потом идет ария Бландини, во время которой Роланд стоит у двери. Потом Бландини подходит к Роланду и возвращает ему ожерелье.
- Это похоже на Бландини, - заметил Эмерих. Август бросил на него мрачный взгляд. Эмерих покраснел, и Август продолжал:
- Роланд берет ожерелье и спрашивает: "Что я должен передать своему господину?.. " - или что-то вроде этого. Бландини на это: "Ничего". Роланд кланяется и уходит. И тут: бурные аплодисменты.
- Овация, - подхватил Добрдал.
- Правильно: овация, шум, крики "бис"... И прикажите своим не прекращать до тех пор, пока мы не заставим Роланда выйти и поклониться. Надеюсь, вы меня поняли, господин Добрдал?
- Господин фон Витте! На меня вы можете положиться!
- Значит, - закончил Август, - пока все.
Добрдал понял, поспешно допил свой кофе, встал, откланялся и ушел.
- Теперь я хотел бы, наконец, узнать, что все это значит, - сказал Фред.
- Могу объяснить, - ответил Август.
- Любопытно, - заметил Фред.
Эмерих насторожился.
- Во-первых, - продолжал Август, - я просто не понимаю, почему все должно обязательно что-нибудь значить.
Эмерих был разочарован, Фред засмеялся.
- А во-вторых, - быстро добавил раздраженным тоном Август, - если бы вы двое были способны вдуматься как следует в это дело, то вы не задавали бы таких вопросов. Не спорю, сначала у меня была на уме только веселая шутка; но получается нечто большее, нечто хорошее, нечто, я бы сказал, разумное: мы доставим радость бедняге, о котором обычно никто даже не вспоминает. Великих артистов чествуют, на мой взгляд, достаточно; но для спектакля нужны и малые.
- Это верно, - согласился Эмерих.
- Поэтому моя шутка имеет более глубокий смысл, и если публика нас поддержит сегодня вечером - в чем невозможно сомневаться - и будет аплодировать вместе с нами, то она, может быть, сама того не подозревая, будет чествовать в лице господина Роланда всех тех маленьких людей, о которых обычно забывает.
- Вот именно: сама того не подозревая, - сказал Фред. - Потому что пять минут назад ты и сам еще не подозревал, что ты такой благородный человек.
- Да, Эмерих был прав... - бросил Август.
Эмерих, приняв важный вид, спросил себя, в чем же это он был прав.
- ... что тебе лучше ничего не говорить, - продолжал Август.
Эмерих пришел в ужас и посмотрел на Фреда с сочувственной нежностью.
- Ты отбиваешь всякую охоту что-либо делать, - сказал Август.
- Право, я тебя не понимаю, - рассмеялся Фред. - Ты так волнуешься, словно чувствуешь за собой какую-то вину. Все благородные поступки совершаются бессознательно, иначе они бы не были благородными. Придумает простой смертный какую-нибудь шутку, и она, естественно, становится подлостью; придумываешь эту шутку ты, и она, естественно, становится добрым делом.