Завещание обжоры

Гаю всё труднее становилось сдерживать очередную порцию слёз, и он просто выбежал из комнаты. Вольф посмотрел ему вслед и улыбнулся с умилением:

– Какой все-таки добрый и хороший мальчик.

Натали Валентина кивнула:

– Всегда был впечатлительным. А тут такое дело – смерть отца. Он бушует от расстройства, от неожиданности. Немного привыкнет и снова станет тих, как голубь… Я-то его знаю…

Все её слова сопровождались энергичными кивками Марии. После приличной в этой ситуации паузы, Шура вздохнула и спросила:

– Прикажете подавать, госпожа Натали?

– Подождите, Шура, Гай только что приехал…

– Я так и знала! – разочаровано сказала Оливия и откусила сразу полпирожка. – Щадим чувства ребёнка!

– Может, пойти за ним, – спросила Мария, прижимая ко рту платок. – Чего он там так долго?

– Да зачем же? Куда торопиться? Ему надо побыть одному, не надо ему мешать, он так любил отца, они были так близки, так искренне во взаимной любви!

– Чего? – Алексей не понял, что говорила Оливия ртом, набитым пирожком.

– Сейчас он вернётся, – «перевёл» Иржи то, что сказала жена.

В открытом гробу, установленном в малой дубовой гостиной, лежал кверху животом Фридрих Андрей де Шай. Кругом горели свечи и подрагивали от воздуха, который с тихим шумом гонял по комнате небольшой кондиционер, подвешенный над тяжёлыми задёрнутыми шторами. Заслонка с периодическим поскрипыванием двигалась вверх-вниз. В ногах покойника стоял Гай и уже без всяких слёз вглядывался в мёртвое лицо отца. Вдруг он поёжился, обернулся, взглянул на кондиционер, поискал и нашёл глазами пульт, нажал на кнопку отключения. Заслонка, скрипнув продолжительней, закрылась, и наступила тишина. Гай отложил пульт, подошёл к гробу сбоку. Вгляделся в лицо отца, вдруг улыбнулся с нежностью, прошептал:

– Чрево ненасытное…

Улыбка сошла с его лица, он постоял так ещё несколько секунд, потом протянул руку к желтоватому лбу покойника, но тронуть не решился. Отдёрнул руку, сглотнул ком, потом, резко помрачнев, как будто обидевшись на Фридриха Андрея за то, что тот умер, резко развернулся и пошёл к двери. Однако не забыл перед выходом включить с пульта кондиционер. В комнате снова загудело, заскрипела заслонка, но Гай этого уже не услышал.

Дверь в столовую открылась со стуком, все резко обернулись, замерли в ожидании. Часы начали бить. Все в ожидании, что скажет и сделает Гай, стали нервничать переглядываться. Гай взрослым жестом достал из жилетного кармана часы, открыл крышку. Бой часов утих. Гай вскинул бровь, обвёл ожидающих холодным взглядом и спросил надменно:

– Разве здесь теперь ужинают не в шесть? Я проголодался.

– Я поняла, господин Гай! – засуетилась Шура. – Несу!

Оливия облегчённо улыбнулась:

– Вот тут ты молодец, братишка! Вот молодец!

Алексей назидательно проговорил:

– Мужчина должен уметь справляться со своими эмоциями.

– Это гораздо легче, чем их показывать, – ответил Гай, не повернувшись в сторону Алексея.

Все стали усаживаться за стол, гомонить. Рейнальдо отодвигал стулья женщинам, кому успевал, поспеть за Оливией он и не пытался.

– Простите, меня, я наверное, напугал вас, – Гай, кажется, в самом деле, был смущён.

– Немного было, старик, – сказал Иржи, усаживаясь рядом с женой, жадно оглядывающей стол.

– Но и вы меня поймите, – продолжал оправдываться Гай. – Не каждый день у тебя умирает… – Гай хотел сказать «отец», но не смог этого выговорить, поэтому на лету заменил слово длинной фразой: – человек, который дал тебе всё…

– Спасибо тебе, Гай, – Натали положила руку на кисть Гая. – Ты стал совсем взрослым.

– Да, – Гай высвободил руку из-под ладони Натали. – теперь уж, видно, придётся… Я как-то стал забывать, а теперь, очевидно, пора вспомнить, пока вы мне сами не напомнили…

– О чём это, Гай? – Алексей нахмурился.

– О том, что я не имею права препятствовать вам. Вы приехали, чтобы узнать завещание Фридриха Андрея, и вы должны его узнать. Вы его дети, имеете на это право. Я – не имею.

Мария сострадала Гаю изо всех сил:

– Зачем ты об этом?

– Разве когда-нибудь тебя кто-нибудь чем-нибудь попрекал? – поддержал её Вольф. – Или ты бывал обделён?

– Не мелочись, старик! – Иржи подмигнул Гаю.

– Мне супу! Мне! – нетерпеливо крикнула Оливия Шуре, вошедшей с большой супницей.

– Я всё чаще думаю, – задумчиво произнесла Натали Валентина, – может, не стоило тебе говорить, что ты подкидыш?

– Это было бы нечестно, – сказал Алексей матери и взглянул на Гая. – Он слишком любил тебя, Гай, чтобы позволить так с тобой поступить.

– И хлеба! – потребовала Оливия. – Чёрного и белого!

– Нет, – покачал головой Гай, – я должен был знать правду… Хотя бы для того, чтобы сейчас успокоиться и дать вам получить своё наследство.

Иржи хмыкнул:

– Можно подумать, ты ни на что не претендуешь!

– В завещании ты упомянут наравне со всеми, – чуть споткнувшимся языком сказала Елизавета.

– Мне это безразлично. Мне ничего не нужно…

– Легко так говорить, пока ты не совершеннолетний, – со значением сказал Иржи. – А вот если тебе уже тридцать, а ты беден, как церковная мышь!..

Оливия засмеялась, разбрызгивая изо рта хлебные крошки, а Алексей зашипел в тихой ярости:

– У тебя нет ничего святого, Иржи!

– Каюсь. Нет.

Гай, снисходительно наблюдавшей за этой вечной перепалкой святоши-брата и грешника-зятя, понимающе закивал:

– Я понимаю… Жизнь идёт своим чередом… Был человек, и не стало его… И слетелись друзья и родственники, чтобы поделить то, что от него осталось…

– О, Господи! – снова воскликнула Елизавета и схватилась за графин с водкой.

– Позвольте мне, – подошёл Рейнальдо и мягко отобрал графин у неё из руки, налил ей, она выпила, взяла стакан и жадно запила алкоголь водой.

– Но всё-таки, – продолжил Гай – Когда я стоял там, у гроба отца, я смотрел на этот пожелтевший лоб… мне показалось, что это вообще не он…

Елизавета поперхнулась водой. Рейнальдо нахмурился.

– Что с вами, госпожа Лизавета? – Шура поспешила к ней с салфетками.

– Не надо мне! – Елизавета оттолкнула заботливые руки Шуры.

– Я даже поцеловал его, – Гай говорил о своём. Услышав это, Елизавета всё же выхватила салфетку из руки Шуры и прижала ко рту.

– Да, – согласился с Елизаветой Вольф, – это не гигиенично.

– Этот обычай существует у других христиан, в карместантизме это не обязательно, – разрешил Алексей.

– Это не он, – гнул своё Гай.

– Ну, как не он, ну что ты говоришь? – Натали была ласкова, но потворствовать вредной фантазии и пустой надежде не могла.

– Я не знаю, – серьёзно посмотрел на неё Гай. – Я видел его только сквозь слезы, но… мне показалось… Разве этот холодный, грустный… труп… – мой отец? Отец всегда улыбался… Он был ласков и смотрел в глаза… Он никогда не молчал… он спрашивал, как дела в университете?.. И выслушивал… потому, что ему действительно было это интересно, он находил добрые слова… и никогда они не были формальны… Он никогда не был ко мне безучастен, даже когда бывал болен или… пьян… А сейчас… там… в гробу… он… лежит… и молчит… и губы… так плотно сжаты…

Гай, не выдержав, снова всхлипнул, по щеке потекла слеза, от сочувствия усилился поток, непрерывно бегущий из глаз Марии, подперев кулачком щёку, заплакала пьяными слезами Елизавета, Оливия вдруг завыла, не прекращая жевать, её слёзы оставляли круги в тарелке с супом, Натали промокала салфеткой под глазами, вздрагивали плечи Вольфа, зашептал Алексей, мрачно смотрел на Гая Рейнальдо, Шура стала креститься и охать. Иржи потянулся за графинчиком с водкой, и тут же с ним рядом оказалась Елизавета. Иржи налил ей, потом заметил протянутую рюмку Оливии, потом Натали… Когда он всё же получил возможность налить себе, водки в графине не осталось.

– Рейнальдо! – крикнул Иржи. – Принесите, пожалуйста, ещё. Есть у вас там, в холодильнике?

Рейнальдо, вдруг почему-то дрогнув голосом, ответил: