Страница 93 из 102
— Это не ужас, а горькая правда. И хотим мы или не хотим — нам неизбежно придется с нею считаться…
— Неужели ничего нельзя изменить?
Калашников устало вздохнул.
— Невозможно… Даже если каким-то чудом нам и удастся сорвать маску с того, кого называют Седой, — его место сразу займет другой человек. Ибо свято место пусто не бывает. И все начнется сначала.
— Но почему, Виталька, почему?!
— Потому что так устроена жизнь. Одни — пляшут. Другие — дергают за ниточки. Человеческая трагикомедия. Жаль, что я не Бальзак и не Шекспир…
— Значит, все бессмысленно? Все не имеет цены?!
— Ну почему… А как же любовь, верность, честь? Нет, старуха, есть в этой жизни и свои светлые стороны. — Виталька с облегчением потянулся. — Например, холодное пиво…
Бросив на него укоризненный взгляд, Ника молча сбросила всю добытую ими информацию на дискету, вынула ее из компьютера и, поднявшись, решительно заявила:
— Я все равно сделаю об этом передачу. И все равно пробью ее в эфир. Чего бы мне это ни стоило. Это будет настоящая бомба! А ты… Ты можешь валяться на диване и хлестать свое пиво!
Виталька невозмутимо последовал ее совету. Крякнул от удовольствия. И, развалившись на диване, заметил:
— Только не забывай, что эта бомбочка может ненароком разорвать и тебя. А в целом виде ты нравишься мне гораздо больше…
23 июня
Псковская область
«Ангели поют на небесех…» Как поют, Господи! Душа из груди рвется…
Больше всего на свете он любил это православное ангельское пение. Поистине неземное, словно отзвук райского блаженства. Любил с детства. С тех времен, когда бабушка, светлая ей память, водила его на службы в такую же маленькую деревенскую церковь под Ленинградом, где эти небесные гласы навек пронзили его детскую душу…
— Господи поми-и-луй…
Он стоял в самом углу возле алтаря, перед образом Казанской Божьей Матери. Обыкновенный старый человек, в обыкновенном скромном костюме. Такой же скромный и незаметный. И только неуловимая манера держаться и лицо выдавали в нем приезжего, горожанина.
Вокруг теснилась плотная толпа народа. Было жарко. Сухо потрескивали свечи. Слышались кашель и праздное шушуканье. Верующие, тоже в основном старики, встали, как и он, поближе к алтарю. Остальные зашли просто из любопытства — поглядеть на новую церковь.
А церковь действительно была хороша. Небольшая. Стройная. Ладная. С пятью позолоченными главками и шатровой звонницей. Расписанная лучшими столичными художниками. Загляденье, а не церковь. И построил ее он. Как уже несколько таких же деревенских церквей в самых нищих приходах. Построил не ради небесного блаженства, в которое не особенно верил. Не за благосклонность местных батюшек или сиятельных архиереев. Просто, как говорится, по велению души.
— Пресвятая Богородица, спаси-и нас…
Хор был плохонький. Несколько сгорбленных деревенских бабулек дрожащими голосами тоненько и нестройно вытягивали канон. А ему все равно слышалось ангельское пение.
Служба тянулась невыносимо долго. Сначала было освящение церкви. Потом торжественная литургия. Молебен во здравие и за упокой. Акафисты святым… В славословиях бесконечно повторявшейся ектеньи всякий раз особо поминали «создателей и благодетелей храма сего». И никто, кроме деревенского батюшки, не знал, кто был этим неназванным благодетелем. Таково было его условие. Всегда и везде.
Потом была такая же долгая трапеза в построенном по соседству с храмом уютном кирпичном домике для причта. Пожилой растроганный батюшка, из тех, что до конца дней своих безнадежно застревают в одном захудалом приходе, буквально не отходил от него: все ухаживал, не знал, как угодить. А ему от этой неуместной заботы и внимания было неловко и грустно. Грустно еще и потому, что никак не удавалось ему отыскать такого человека, с которым можно было наконец поговорить по душам — о самом главном, о сокровенном. А простоватый деревенский батюшка, который, по его собственному признанию, «академиев не кончал», для этой роли явно не годился…
Встретить такого человека ему хотелось давно, очень давно. С тех пор как он с горечью осознал непосильное свое одиночество. Но где искать его, Господи, с каким фонарем? Вдобавок уже немало лет он ни единому человеку не верил. Не мог верить. Разучился. Все без исключения люди казались ему лживыми, пустыми, суетными. Отвращало и животное их корыстолюбие… И также давно мечтал он съездить к знаменитым печерским старцам, среди которых, по слухам, встречались еще истинные святые подвижники. Сколько раз собирался — а все дела не пускали…
По окончании торжества он решил незаметно уехать. Но отец Николай, едва ли не со слезами на глазах, уговорил его остаться на ночь. И он остался. Хотелось побыть одному. Хотелось тишины и покоя. Единственным в деревне местом, где он мог всецело предаться своей одинокой тоске, была новая церковь. И, попросив у священника ключи, он снова отправился туда, якобы помолиться.
Странное это было ощущение — одиночество в тишине пустого храма под безмолвными взорами ангелов и святых, что глядели на него с образов и стен. Глядели в самую душу. Странное и жутковатое. Затеплив свечу, он долго и неподвижно стоял перед иконостасом. Вглядывался в эти молчаливые божественные лики. Закрыв глаза, думал о своем. Вспоминал Веру… Молиться он не умел. Хотя знал наизусть едва ли не половину молитвослова, который наравне с Библией неизменно перечитывал, наслаждаясь ею возвышенным древним слогом. А молиться не мог. Сколько ни пытался — сердце оставалось каким-то безжизненным и холодным, словно ледышка.
Задумавшись, он не сразу заметил, что свеча, поставленная им на канон в память о жене, не догорев и до половины, угасла. А заметив, опечалился. Плохонькие были свечи. Самые дешевые. И горели плохо. Привезти из Москвы хороших ему в спешке как-то не пришло в голову…
С тяжелым сердцем он направился к свечному ящику. Выбрал из хлипких, кровавого воска, кустарных свечей несколько самых лучших. И, возжигая от лампадки, расставил по всему храму. От их веселых пляшущих огоньков на душе у него заметно потеплело. И одиночество не казалось больше таким непосильно горьким.
Стало даже немного жарко. Вынув из кармана платок, он уже собирался вытереть увлажнившиеся ладони. Но вдруг до глубины души содрогнулся от холодного и невыразимого ужаса. Руки у него были в крови! Опять — опять это страшное мучительное наваждение!
Комкая платок, он принялся брезгливо и поспешно вытирать свои окровавленные ладони. Но все было тщетно. Проклятая кровь словно намертво прилипла к его рукам и не оттиралась. Господи, что же это? Почему? Неужели он сошел с ума?!
Объятый ужасом, он выбежал из пустого храма и ворвался в просторный и чистый деревенский дом, который им с шофером выделили для ночлега. Шофер, средних лет молчаливый японец, способный при необходимости заменить собою целый взвод первоклассных охранников, едва взглянув на него, сразу все понял. Он всегда без слов понимал своего хозяина. Без слов выполнял любые его желания. Вот и сейчас, поспешно уложив старика, он принялся поить его какими-то мудреными тибетскими снадобьями, негромко бубнить то ли молитвы, то ли заклинания. Но в душе уже давно знал, что хозяину ничем не поможешь. Что этот необъяснимый и жестокий недуг очень скоро окончательно лишит его рассудка…
Через полчаса ему стало заметно легче. Он по-прежнему боялся взглянуть на свои руки, но чувствовал, что крови на них больше нет. И чтобы немного отвлечься, попросил Ясукити, или Яшу, как он его называл, включить ему телевизор. Японец молча исполнил приказание. И, поклонившись, бесшумно вышел из горницы.
По телевизору, как всегда, показывали всякую дребедень. Реклама, «мыльные оперы», третьесортный голливудский боевик и бездна всяческой болтовни на псевдоактуальные темы. Наконец он сделал выбор в пользу одной из программ, где шла сусальная видеозарисовка о Швейцарии. Сразу вспомнил свой маленький домик в Монтрё. И сразу захотел туда поехать — отдохнуть от России, ее бесконечных и нелепых проблем…