Страница 23 из 46
— А где же, где же моя маленькая пташечка?
Лира получила большую куклу с золотыми волосами и набор крохотной кукольной посуды. Нила и кузина тут же начали над нею смеяться — мол, такая большая девица, ездит на балы, и надо же, еще куклами играется! — но Лира показала им язык и убежала, счастливая, знакомить новую куклу с остальными.
— А где же королева бала, заботливая хозяюшка...
Нила разочарованно покрутила в руках маленькое зеркальце в серебряной оправе, зыркнула на Юну и отошла вглубь комнаты чуть ли не со слезами на глазах. Она тоже рассчитывала на серьги.
— А это — для моей прекрасной женушки...
Сцепив зубы, Нинель развернула белую, кружевами отороченную ночную сорочку, и молча, изо всей силы хлестанула ею отца по лицу.
— Ты чего... Ты чего делаешь! — закричал он.
— Рубашку! Значит, ей, паршивке, уродке, девке, серьги, золотые, с самоцветами, а мне... Мне... Хозяйке! Жене! Рубашку! Рубашку! Ау-ууу... — Нинель уронила подарок, закрыла лицо руками, завыла.
— Соплячке! Выплодку нелюдскому! — выдыхала она между всхлипами. — Вот кто в доме хозяйка! Вот кто всеми деньгами распоряжается... А я... Уйду я с этого проклятого дома... Уйду-уу... Бра-аатец, приютишь меня? Пойдем отсюда! Пойдем! — вцепилась в руку брата, стала его трясти.
— Нет, постой, — отстранил ее мясник. — Чего это ты из своего дома должна уходить из-за какой-то девки? Пусть она уходит!
Ты слышала, тварь?! Вон пошла отсюда, вон!
— Она моя дочь! Не смей! — возмутился отец.
— А моя сестра тебе не жена?! Что ты ей дрянь даришь! Госпоже своей, жене — тряпку вонючую, а уродке нелюдской — драгоценности! Да я тебя! — занес над головой отца пудовый кулак. Башмачник отскочил, пригнулся. Он всегда боялся шурина, даже занятые в долг деньги не решался обратно попросить.
— А я теперь заступаться не буду! Я заступаться не буду! — заверещала Нинель. — Ударь его, ударь! Так ему и надо! И эту паршивку давно пора выпороть! Ишь, сучка, серьги ей! Моей дочке зеркало поганое, а ей серьги!
— С ней позже разберемся, — мясник сграбастал забившегося в угол отца за шиворот.
— Стойте! — закричала Юна.
Все головы тут же повернулись к ней.
— Я думаю, что вы правы, — Юна выняла серьги из ушей. — Поскольку вы действительно хозяйка этого дома, эти серьги должны принадлежать вам. Возьмите их.
Нинель помедлила, злобно щурясь, но все-таки выхватила из Юниной руки драгоценные цветочки. Отец молчал, до лба залившись румянцем. Он хотел возразить, но не смел. Юна ему не сочувствовала.
— Я не хозяйка этого дома, — сказала ему, разводя руками. — Все, что принесено в дом, принадлежит хозяйке.
Горечь презрения царапала горло. Ах, если бы они с отцом были хотя бы союзниками — можно понять, что он боится побоев от шурина, можно простить! Но спустя несколько часов застолья отец напьется, будет смеяться тупым шуткам мясника и обнимать киселеобразные плечи Нинель. И забудет, напрочь забудет нанесенную его дочери обиду, как забыл уже десятки похожих.
На глаза наворачивались слезы, и не из-за серег даже — как тяжело осознавать, что вокруг так много людей... они называют себя твоей семьей, что-то требуют, что-то рассказывают, желают спокойной ночи и едят за одним столом... и им всем на тебя наплевать. Ты только что совершила почти подвиг, ты должна была умереть, но выжила вопреки всему... и не с кем даже поделиться радостью, что ты жива. Они завидуют твоим сережкам, вот и все...
«Я не могу здесь больше оставаться... Я должна уехать из этого города. Я хочу жить в своем доме, пусть и бедном, пусть убогом, но где никто не сможет на меня кричать, угрожать побить, обзывать уродкой, отнимать мои вещи!»
За годы она успела скопить небольшую суму, часть хранила в Лесу, в тайном дупле, часть — зашитой в зимнем пальто. На первое время прожить хватит.
Подумалось, что в доме губернаторши к ней, башмачнице, относились с большим уважением, чем в собственной семье. И она все разрушила ради этого бала, ради того, чтобы один раз дать сестрам возможность погулять на настоящем бале... Какая глупость...