Страница 68 из 88
Когда мы начинали, у нас не было конкурентов. Не существовало норм, понятий и представлений о том, каким должен быть предлагаемый нами товар. Мы творили его из ничего на пустом месте на глазах у всех. Ничто не ограничивало наших фантазий, мы чувствовали себя художникам, стоящими на пороге открытия нового направления в искусстве. Мы были авангардистами.
Красота условна и аморфна, а значит, фактически, не существует. Возьмём «Мону Лизу» Леонардо да Винчи. Меньше всего она похожа на женщину, способную вызвать желание. Рахитичный лоб, отсутствие бровей, мощные плечи - и всё это на фоне тончайшего, практически ажурного итальянского пейзажа. Тем не менее её лицо является выверенным эталоном женской красоты. Можно представить, как да Винчи ползал по холсту с линейкой и штангенциркулем, пытаясь воплотить идеальные пропорции.
Затем барокко поставило на пьедестал какую-то обшарпанную ракушку и сказало: «Вот красота!» И все бросились чертить асимметричные здания и гнуть циркули.
Вслед за этим «Натуральная школа» выкопала из грязи гнойных бродяг, сифилитичных шлюх, алкашей, преступников и сказало: «Се человек!» И мир, содрогаясь от отвращения, преисполнился гордостью за собственную терпимость.
На беду натурального метода, хоть фекалии и имеют свойство пованивать, человек обладает способностью принюхиваться. Поэтому вскоре никто даже из самых лучших побуждений не желал плакать над поражёнными гонореей проститутками.
В этом кащеевом яйце и заключена смерть любого нового метода и направления: они приедаются.
Скоро нашими маленькими уродами будут интересоваться лишь полоумные старики, которые не в состоянии придумать себе новое занятие и поэтому вынуждены принимать то, что им дают. Нам остаётся утешать себя лишь тем, что наши имена впишут в историю, как вписали туда имена Бретона, Пикассо, Маркеса, Кандинского и прочих новаторов.
Нет, конечно, мы не стали гениями своего метода, мы его только придумали, но подражатели настолько жалки, что не стоят упоминания. Беда в том, что наше направление не освещено сиянием ничьего гения, который сумел бы доказать, что оно - искусство. У сюрреализма были Элюар и Дали, у реализма - Толстой и Достоевский, у постмодерна - Маркес и Борхес. У нас же просто не хватит времени на то, чтобы кто-то появился: наше искусство слишком быстротечно. Мы как художники, которые умирают, кладя на картину последний мазок.
Глава 15
Около восьми вечера я вызываю Генриха и еду на площадь Семи Консулов. Пригласи меня Голем в реальной жизни - я бы остался дома. Настоящее тело у человека одно, и терять его не хочется. Личиной, в крайнем случае, можно пожертвовать. Стоит ли такой цены удовлетворение любопытства - вопрос отдельный, и я не успел, как следует, его обдумать.
Ночь искрится, а день сияет. Киберград хорош в любое время суток. Сейчас он горит миллионами неоновых огней всех цветов и оттенков, форм и размеров. Свет льётся сверху, снизу, с боков, он заполняет здания изнутри и рвётся наружу. На улице нет темноты, она существует лишь в небе, но кто смотрит туда, когда вокруг так много развлечений?
Но это лишь в центре. Там, куда мы приезжаем, царит благородный полумрак. Это мне по душе. Я выхожу из автомобиля, набираю полные лёгкие прохладного воздуха и медленно выпускаю его обратно. Башня, где собираются бабочки, теряет очертания на фоне чёрного неба и кажется мазком огромной кисти. Я иду к ней, но останавливаюсь в нескольких шагах от крыльца.
Голем сидит на ступенях, уперев локти в колени, и курит сигарету. Я молча жду, пока он поднимет голову и посмотрит на меня.
- Добрый вечер, - произносит Голем, вставая. - Помнится, ты сказал, что хочешь ещё раз посмотреть на бабочек.
Я отрицательно качаю головой.
- Нет?
- Ты предложил взглянуть на них. Я лишь согласился.
- Это мелочи, не правда ли? - Голем запрокидывает голову, чтобы бросить взгляд на башню. - Но на самом деле, бабочки, конечно, ни при чём.
Тут он прав: до насекомых мне нет никакого дела.
- Зачем ты хотел меня видеть? - спрашиваю я.
У меня подмышкой пистолет с аламутовским вирусом. Я могу застрелить этот аватар Голема прямо сейчас, но не сделаю этого, если он меня не вынудит. Наверняка, он подозревает, что я вооружён, но остановит ли это его, если он задумал меня убить? Скорее всего, нет. Когда индивидуальность начинает себя копировать, то по мере роста числа дубликатов уподобляется муравейнику с его коллективным разумом, где важна лишь колония, но не личность. Ну, или гидре с множеством щупалец. Я вижу только одну, и её гибель ничего не изменит.
- Ты заметил, как много стало в Киберграде мух? - неожиданно спрашивает Голем.
- Что? - такого вопроса я не ожидал и потому немного растерялся.
- Мух.
- Да. Конечно. Твоя работа, что ли?
Голем пожимает плечами.
- В каком-то смысле.
Я поднимаю глаза и смотрю на небо. Звёзды похожи на пыльцу, облетевшую с крыльев гигантской бабочки.
- Зачем они тебе? - спрашиваю я.
- Не любишь мух?
- А кто их любит?
- Например, я. Нахожу их совершенными.
- Они мне надоели. Последнее время я, кажется, вижу их повсюду.
- Так и есть. Мухи - это симптом.
- Симптом чего?
- Признак разложения. Мир гниёт, как плод, упавший между корнями дерева.
- Охранные системы не определяют мух как вирус.
- Они не вирус. Я взломал протокол Киберграда и внёс небольшие изменения. Теперь мухи - часть виртуальности.
- И никто их до сих пор не уничтожил? - удивляюсь я.
- Вмешательство столь малозначительное, что до него никому нет дела.
- Значит, мухи бесполезны?
- С вашей точки зрения - да. Киберграду они вреда не наносят. Кстати, я слышал, ты купил крыс. Это правда?
- Да. Как ты узнал?
- Случайно.
- Неужели?
Голем пожимает плечами.
- Ты следишь за мной?
- Сегодня ты не стал использовать личину, в которой приходил в первый раз. Не боишься потерять эту?
- Ты всё равно её вычислил.
- Но у тебя такая охрана.
- Ты взломал протокол Киберграда. Что тебе стоит атаковать меня?
- В общем-то, ничего. Я мог бы убить тебя сейчас.
По голосу Голема ясно, что делать он этого не собирается.
- Что тебя останавливает?
- Это не имеет смысла. Я не жесток. Вернее, не бессмысленно жесток.
- Понимаю.
Мы с Големом встречаемся взглядами.
- Слишком поздно, - говорит он. - Я уже не могу тебе помешать. Вирус, конечно, почти готов, и скоро ты отдашь его безопасникам. Умри Кармин, и они всё равно получат его. Но, возможно, тогда они сделают его не таким… каким делаешь его ты.
Я киваю. Голем боится, что недоделанный «Алеф» превратится в оружие геноцида искусственных разумов. И у него есть повод предполагать такое развитие событий. Да, пожалуй, Кармин - единственное, что служит гарантом избирательности вируса.
- Зачем тебе крысы? - спрашивает Голем.
- Говорят, если крысы прыгают за борт, корабль скоро пойдёт ко дну.
- Это очень старая примета.
- От этого она не перестаёт быть верной.
- Значит, ты тоже чувствуешь приближение айсберга? Думаешь, крысы тебя предупредят?
Я отрицательно качаю головой.
- А может, тебе кажется, что, если запереть их в клетку, то они не убегут, а корабль не утонет?
- Полагаться на это было бы глупо.
- Люди часто бывают глупы. Особенно, если чего-то очень сильно хотят или боятся.
- Я не испытываю страх. Во всяком случае, не настолько…
- Значит, дело в желании? - нетерпеливо перебивает Голем. - О чём ты мечтаешь?
- Зачем ты позвал меня? - спрашиваю я, игнорируя вопрос. - Тебе не удастся убедить меня не создавать вирус.
- Я не пытаюсь.
- Тогда в чём дело?