Страница 252 из 291
Всполохами, рваными кратковременными просветлениями вспоминаю я первые свои больничные часы. Скорая доставила меня в дежурную больницу с двузначным номером, в далекий район «Авиастроитель». Я проснулся от удара мягких носилок о передвижную платформу, когда вынимали меня из машины. Передо мной вздымалось в ночное небо трехэтажное здание серого кирпича, с освещенными окнами. На подсвеченном козырьке я прочитал «Приемно-диагностическое отделение», однако машина скорой не стала под него заезжать, а выгрузила меня прямо на улице. Мелькали лица - Маши, врача и недовольная физиономия водителя скорой. Почему-то по выражению лица всегда безошибочно определяется водитель.
Носилки двигались и я сквозь дрему отсчитывал щели, трещины и выбоины на асфальтированном въезде в приемное отделение и дальше, в слепящем, тесном коридоре. Может быть это были просто швы между бетонными плитами, или пороги, или зазоры кафельного пола, но каждая из них стреляла, звеняще отстукивала в моем мозгу: тук, тук, тук. Потом снова почувствовал я, как поднимают меня и укладывают на другие носилки или койку. Врезалось в память заплаканное Машино лицо, напомнившее мне ту ее, испуганную, у забора третьего учебного здания. Лицо молодого врача с равномерной небритостью и залысиной над растрепанными торчками волос на висках. Внимание мое привлекла мужественная его ровная щетина до скул. У меня такая не получалась никогда, я вообще был не волосат, волосы росли у меня как у китайских старцев, пучками под носом, да по сторонам подбородка.
Меня мучительно долго и болезненно диагностировали. Делали снимок сломанной стопы, поворачивали, выкатывали в коридор; я слышал обрывочные фразы о сотрясении мозга, о потере крови, громкий, надрывный голос Маши, какие-то разговоры о родственниках. Кто-то принимал решение о местной анестезии. Словно затухающие колебания, звуки и суета то пропадали, то появлялись вновь, все слабее, слабее, пока наконец не растворились окончательно, и я проваливался во тьму.
Когда я открыл глаза, то не сразу понял, где нахожусь. Я лежал неподвижно, надо мной скрещивались и разбегались потолочные швы и чехлы проводов, нависали потухшие ламповые плафоны. В помещении была разлита полутьма и невозможно было понять, день сейчас или ночь. Как только глаза мои сфокусировались и принялись стохастически выхватывать предметы обстановки под пластиковым потолочным узором, пришло ощущение тяжести. Ее будто начали медленно заливать в мою голову, как расплавленный свинец в форму, тонкой струйкой, долго, мучительно. Боли как таковой я не ощущал, только тупую, неповоротливую вязкость, сердцебиением отдающуюся в спине и стопе. Я чувствовал, как клейко ворочается сухой язык во рту.
Под пальцами наждачной бумагой скрежетнула простынь, я разглядел закованное в трубки и бандаж предплечье, инфузионную стойку системы. События прошлого дня и ночи всплывали в голове медленно и неохотно. Над кроватью подъемным краном нависали конструкции, в которых постепенно узнавал я дугу подтягивания и отдельную раму, предназначенную для подвода проводов, трубок и ламп, а также фиксации в особом положении поврежденной конечности. Стены, которые выхватывали теперь глаза мои, пугали переходами между оттенками серого: от почти-черного у пола, к светлому у потолка. Возможно днем, когда видны были цвета, это не было так очевидно, но теперь, в полумраке, раскраска стен словно бы подсказывала направление покидающей бренное тело душе - вверх, к светлому небу. Стояли другие кровати, сложные, перепончатые, с перилами и спинками, слева и справа. В торце помещения темнело окно. Оно было серое, глухо занавешенное каким-то непроницаемым полотном.
Появились звуки. С боем прорвались они в свинцовый лабиринт моих мыслей, тягучих, неповоротливых. Где-то над головой пикал кардиомонитор, или другие его однокоренные собратья. Прибор находился за моей спиной, справа, я не видел его, только слышал этот искусственный писк. Вот уже он расщепился, размножился, я различил, что звуков таких несколько. Пришел скрип кроватей. Шорохи пластиковых простыней, шаги и голоса где-то за закрытыми дверями, которых я не видел. Протяжный стон тоже пришел издалека, резанув слух.
Я совсем не помнил процедур, через которые пришлось мне пройти, однако сомнений не оставалось - я находился в отделение реанимации, и состояние мое вчерашнее достаточно было серьезным, чтобы направили меня сюда.
Обстановка разом навалилась на меня: звуки, шорохи, стены, тяжесть после анестезии, болезненные ощущения. Будто бы все они просыпались вслед за мной и, как назойливые комары, начинали жужжать, беспокоить меня, прокалывать раздражающими своими хоботками. Сначала затеплилось, возбудилось болевое ощущение в верхней части спины, под лопаткой. Оно не было сильным, наверняка действовало еще обезболивающее, но все-таки я почувствовал неприятную скованность спины и плеча. Потом, после того как попытался я повернуть голову, напомнила о себе рана на затылке тупой липкой зажатостью. В последнюю очередь я ощутил, что правая нога моя неимоверно тяжела, просто таки неподъемна. Как только я приложил чуть больше усилий, чтобы подвинуть ее, она немедленно отозвалась болевым уколом.