Страница 247 из 291
- Борис Петрович, скотина! Я с тобой как с человеком поговорить хотел, а ты сука такая, крыться!
Он стал дергать дверь с обратной стороны. Мощно дергал, я едва удерживал дверь прижатой к трухлявому косяку. Но в первые минуты все мои эмоции сконцентрировались на этой двери и ручке. Наверное даже Анатолий в тот момент не сумел бы отворить ее.
Женек бросил тянуть и опять стал материться. Пошли угрозы, он кричал мне, что никуда я из этого дома не денусь, выход из него только один и никто меня не услышит. Шипел, что я только хуже делаю, усугубляю ситуацию. Потом вдруг бросался канючить, что хотел бы доверять мне; увещевал, что можем мы договориться, все исправить, надо только открыть дверь. Снова разражался проклятиями. От внезапных таких скачков настроения, между звериным рычанием и попыткой разумного объяснения, я только крепче сжимал дверную ручку.
Потом начались сумасшедшие терзания двери. Он тянул ее, бил, и даже, кажется, царапал. Пробил лезвием забитую клином скважину замка и стал тыкать острием в темноту, под самыми моим руками, судорожно стискивающими ручку-скобу. В открывшуюся дыру он шипел мне проклятия, осыпал ругательствами. Обещал что я скоро устану. Костяшки пальцев моих побелели, я действительно уставал, но с таким упорством держал я оборону, осаду, что не допускал даже мысли, что не сдюжу.
Евгений затих, и заговорил вдруг тихо, спокойно, торопливо:
- Порешить его и все! Никто ж не знает, что он тут. Если б кто-то еще с ним был, давно бы уже здесь были. Следил, сука, за мной и дядь Геной. Подслушивал.
Я не сразу понял, что Евгений говорит сам с собой.
- Ножом пырнуть и дело с концом. Надо только чтобы чисто, не перемазаться. Его тут не найдут до сноса, месяца через два. А я, типа, дядь Гену проводил и домой ушел.
Пауза. Тяжелое дыхание. Снова сумасшедшая атака на дверь. Теперь уже чувствовал я, как онемели мои пальцы. Я не был уже как прежде уверен, что я смогу и дальше удерживать дверь.
- Слушал нас? - прошипел Евгений мне. - Все слушал? И про дядь Гену, что он работой своей рискует?
Я считал, что разумнее мне молчать и экономить силы.
- И про наркоту слушал, значит. И про портфель тогда, у «общаги». Всю жизнь мне с дядь Геной поломаешь. Гришка-то, козел, заступался еще за тебя там, у общежития. Из-за тебя с ним разосрались. С фээсбэшниками, значит, работаешь, которые к дядь Гене ходили. Он из-за вас, уродов, трясся ходил неделю.
Он снова налег на дверь и она чуть не выскользнула из моих ладоней. Ему удалось приоткрыть ее на несколько сантиметров, прежде чем я подтянул ее обратно. Но думал я в это время о другом. Нервная дрожь, страх отступили. Почему-то захотелось мне сказать Евгению слова поддержки. Слышал я как глубже и глубже погружается он в безысходность своего положения, пугает, уговаривает себя, что только один у него выход. Такое самовнушение может подтолкнуть человека к страшным поступкам.
- Евгений, - сказал я. - просто уходи. Иди домой, к матери и сестре. Я никому ничего не скажу.
Такой был у меня стокгольмский синдром. Он не слышал меня, не хотел слышать. Он уже во всем себя убедил, я слышал хрипящие его слова сквозь тяжелое дыхание. Он обвинял меня во лжи, ожидал подвоха. Продолжал обзывать меня, сдерживая собственный крик.
- Убью! - прорычал он и что было силы налетел на дверь.
Я не понял, ногой он шарахнул или плечом. Резкий удар, отразившися болью в запястьях и пальцах, заставил меня на секунду ослабить хват. Евгений рванул дверь на себя и я едва не вылетел вместе с ней на улицу, на тропинку.
Я отпустил дверную ручку, дверь раскрылась на распашку и Женек, не ожидавший резкого ослабления, откинулся назад и упал спиной на тропинку. Я не видел его глаз в темных провалах под шапкой, только заметил как повернул он в сторону мою хищный нос и торопливо полез за пазуху, по видимому за ножом.
Я огляделся по сторонам. Бежать вперед, перепрыгивать через копошащегося Евгения не было у меня ни сил, ни времени. Я метнул взгляд на приоткрытую дверь в дом. Там была темнота и очевидно не ждали меня внутри коридор с колокольчиками, лестница и комната с камином. Но там по крайней мере не было озлобленного, напуганного, потерявшего рассудок студента, твердо решившего что я есть корень всех его бед.
Не дожидаясь, пока Женек поднимется, я перешагнул через зияющую дыру в полу и шагнул к двери. Она была без ручки, я просто взял ее за торец и потянул на себя. Дверь подалась тяжело, со скрипом. Куцый отраженный свет развернул передо мной черные рассохшиеся доски пола со следами старой краски. Я шагнул в темноту.
Тьма разверзлась передо мной во все стороны. Я шагал на ощупь, вытянув перед собой руки, не видя вообще ничего. Только запахи, сырости, тухлой древесины и испражнений. Открытое пространство даже отдаленно не напоминало коридор, по которому вел меня Никанор Никанорыч. Надежда, что минимальный свет проникнет сквозь выбитые окна, не оправдалась, по-видимому меня отделяла от окон внутренняя стена. Тусклый свет пробивался из-за моей спины, но его хватало лишь на узкую площадку перед входом из сеней.
Каждый мой шаркающий шаг отзывался кряжтением старого деревянного пола. Еще шаг, другой, и я уперся руками в стену. Она была холодная, шершавая, я не мог определить материала, но мне показалось, что стена оклеена обоями. Я двинулся вдоль преграды дальше, куда-то вглубь дома.
Свет позади меня погас. Это в предбанник поднялся Евгений, загородив фигурой уличный свет.
- Где ты, сука? Все равно не уйдешь!
Я шарил руками по стене и наткнулся на наличник дверного косяка. Предательски крякнул под ногой очередной шаг, и вот она дверь. Я нашел ручку, и что было сил рванул ее на себя. Дверь отозвалась жалобно, могутно, и, громогласно скрежеча по-невидимому полу, немного приоткрылась.