Страница 25 из 107
-Ты понимаешь, потому что я говорю это тебе, – пожал плечами собеседник. – По-моему, это очевидно.
-Твоя пожилая родственница определенно не справилась с твоим воспитанием, – Блоухол поднял руки ладонями вверх, будто желая сказать: “Увы, какая досада”. – Ей следовало бы запрашивать поддержу у союзников в этом нелегком деле…
Ковальски вдруг резко обернулся к нему, одним движением, как-то мгновенно перейдя от своего состояния апатичности к сконцентрированной контратаке.
-Что-нибудь слышал о Биркенау? – спросил он.
-Конечно, ведь…
-Ну так вот, большинство моей родни – упомянутых тобою ее союзников – осталось именно там. Моя пожилая родственница – натуральная блондинка, и это единственная причина, почему я тут стою: нацисты сохраняли генофонд светловолосых и светлоглазых людей.
Уголок рта у Блоухола дернулся, будто его ударили. Он, очевидно, не ожидал, что их словесная баталия перейдет на такой уровень, а теперь возвращаться назад было поздно. Он знал, что выжать что-то из людей, вроде этих четверых, об их прошлом – практически нереально. Да в общем Ковальски ничего ему и не сказал. Не упомянул свою семью, родителей, место рождения и прочее, по чему их можно было бы обнаружить. А его «пожилая родственница» могла уже и не числиться среди живых, лет-то уже сколько прошло…
-Так что, – Ковальски, взявшись однажды что-то донести до собеседника, не останавливался на полпути, – единственное бесценное моральное наследие, доставшееся мне с этой стороны – это наставление носить шарф.
Белый, подумала Марлин. Белый и очень, очень старый шарф, единственное, что вообще осталось от этого человека, дававшего наставления Ковальски...
Блоухол упрямо наклонил голову. Он уже оклемался и готов был не позволить так запросто сбить себя с толку.
-О, – он сделал такое мимическое движение, которое у обычных людей приводит к поднятию бровей. У Блоухола это выглядело несколько неестественно, по причине отсутствия одного глаза. – Я кажется, понял. Кто-то считает себя трагической фигурой в безбрежной юдоли скорбей. Куда нам всем до такой трагедии. Все срочно должны бросить заниматься тем, чем они занимались, и сделать скидку на это важное обстоятельство…
-Я не говорил ничего подобного, – отозвался Ковальски, и у него был вид человека, который жалеет, что во все это ввязался. Жалеет о своей вспышке и о желании наступить наконец Блоухолу на хвост. Марлин все пыталась определить, до какой степени доведен он – со Шкипером-то все понятно, у него на лице написано. А Ковальски всегда сохраняет отстраненное выражение, а потом просто идет за винтовкой…
-Главное не произнесенные слова, а вложенный в них смысл, – хмыкнул Блоухол. – Много на себя берешь, указывая, что кому делать стоит, а что кому нет. Войдите в положение, поставьте себя на чужое место… Но никто не ставит себя самого на место того человека, кому предлагает подобную операцию.
-Неужели?
-А как ты поставишь? Ты и понятия не имеешь, что значит быть им! Ты понятия не имеешь, что такое видеть только половину мира и быть прикованным к этой дряни!.. – он раздраженно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, впервые на памяти Марлин проявляя какое-то личное отношение к собственной немощи. Однако рука его не успела еще оторваться от поверхности обивки, как Ковальски шагнул – хватило ровно одного шага – в его сторону. Вмиг кресло с резким скрипом шин по половицам отъехало, с небольшим забором, в сторону, так, что спинкой уперлось в угол ближайшего книжного шкафа – теперь стол и все люди за ним остались в паре метров от спорщиков. Блоухол, со всей очевидностью, не потерял старых навыков и предпочитал держаться от этих ребят подальше. Подальше настолько, насколько это было возможно — он даже отклонился назад, вжавшись затылком в спинку своего кресла, когда над ним навис двухметровый лейтенант.
-Я отлично знаю, что это такое, Френсис, – произнес тот, опершись о подлокотники коляски. – Поэтому хватит трепать языком.
-Нечего меня запугивать, – недовольно буркнул тот. – Сбавь обороты, летучий гусар.
-Сделай для этого что-нибудь, – предложил ему тут же лейтенант. – А то другие люди тоже бывают неадекватными. Несколько месяцев в одиночке никому на пользу не идут. Помни об этом, когда захочешь в следующий раз высказаться.
После чего резко выпрямился и вышел из комнаты, таким образом поставив своеобразную точку в разговоре, раздраженный и не желающий продолжать в том же духе.
Блоухол отлип от стены и поглядел лейтенанту вслед.
-Трагедия, что ж, – философски пожал плечами он. – Несколько месяцев…
-Закрой пасть, – грубо оборвал его Шкипер. – Пока я тебе не помог. Прятаться за своим статусом больного и говорить людям гадости – это не то, что тебя спасет, поверь. Я аморальный тип, и мне плевать, что у тебя там за беды. Я просто собираюсь не позволить тебе портить людям жизнь.
-Что-то не припомню, чтобы я портил хоть что-нибудь, – упрямо отозвался Блоухол.
-Френсис, прекрати, – тихо попросила его Дорис, которая до того сидела тише воды и ниже травы. Кажется, ее раз за разом настигали волны когнитивного диссонанса: как ее милый, домашний, такой вежливый братец может одновременно с этим быть и доктором Блоухолом, обезвреженным преступником, который теперь исходит на пенку от собственного бессилия.
-А что же, сестра, – он повернул голову на голос. – Я ничего плохого не сказал.
Дорис печально покачала головой. Даже расстроенная, она была красива – Марлин про себя вздохнула. Понятие красоты – это не ширина лица, не обхват талии и не длина ног, но сочетание всего этого в правильной пропорции. И кто-то вроде нее или ее кузин, похож на человека, а кто-то, вроде Дорис, похож на сказочного эльфа. Эльфа, который и печальным выглядит привлекательным, и, наверное, даже больным или заплаканным – тоже.
-Знаешь в чем разница между вами? – сощурился на него Шкипер, и, хотя его не спросили закономерно: «И в чем же?» – дал ответ. -В том, что Ковальски из инвалидного кресла встал. Сам. А ты — нет. Вот и подумай над этим.
====== Часть 8 ======
-Шкипер? Ты занят?
-Что такое?
-Перевязка.
Командир огляделся по сторонам, но рядом никого не было.
-Да, – кивнул он. – Давай, пожалуй.
-Почему тебе так важно, чтобы никто не знал о твоей дыре в боку?
-Да знают. Но мне не хочется, чтобы на это обращал внимание Блоухол.
-Он тебя так раздражает?.. – лейтенант кивком указал на дверь в конце коридора, и его командир свернул в том направлении — эта комнатушка уже играла у них роль перевязочной.
-Меня раздражает то, что он будто ни к чему не относится серьезно. С одной стороны, требует, чтобы признавали его заслуги — он и ученый, он и манипулятор, он и интриган – а с другой он тут же делает миленький вид, мол, я что, я же ничего, почему вы на меня сердитесь… Вот это меня раздражает, Ковальски.
-Знаешь, мне кажется, он правда не вдумывается в то, что и как делает.
-Серьезно?
-Понимание таких вещей приходит, когда сидишь под обстрелом, в окружении мин и кусков человеческого мяса. А когда потери — это только цифры на бумаге, в их смысл не так уж и вникаешь… Ляг на бок, сделай милость.
-Да погоди ты, я еще из кобуры не выбрался… Не лезь! – тут же добавил он, пресекая попытку чужой помощи. – Терпеть не могу, когда трогают мое оружие.
Лейтенант поднял одну бровь.
-Совершенно нелогично. Тебе неудобно с ранением расстегивать крепления на боку.
-Предосторожность всегда логична, – буркнул в ответ старший по званию, стаскивая через голову футболку и укладываясь на старенький продавленный диван, как и требовал медик, на бок.
-Если ты не перестанешь махать лопатой, оно до весны не заживет, – вздохнул, едва сняв старый бинт, его зам. – Только схватится, а ты опять рвешь.
-Я знаю.
-Ну так зачем?..
-Мне так проще, – Шкипер зашипел сквозь зубы, почувствовав на ране мокрый от лекарства тампон.
-Жжет? – немедленно отреагировал на это звук Ковальски. – Лидокаина?