Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 21

Поверхностное знание исторических реалий екатерининского царствования заставляло Кизеветтера предположить, что на пути к власти у Потемкина в условиях непрекращающейся грызни придворных группировок могло не оказаться препятствий. Такие препятствия непреодолимой стеной ограждали молодого Потемкина от Екатерины II и позднее постоянно возникали на дороге у фактического соправителя императрицы, поскольку его место у кормила власти желательно было занять многим.

Не по движению пальца присоединялся Крым, строились города, флот, заселялись земли. Черным, суточным трудом, без сна, при котором светлейший князь, по его признаниям в письмах к Екатерине, уставал «как собака», совершались реальные дела. Рецидивирующая лихорадка, которой болел и от которой умер Григорий Александрович, никогда не имея времени долечиться, возникала именно в периоды особенно сильного ослабления организма в результате тяжелой работы. Бывали и отдых, и женщины, и вино, и карты, и затмевающая воображение роскошь. «Таков, Фелица, я развратен, но на меня весь свет похож», – как писал Державин.

Назвать Потемкина человеком без идеи, без определенной жизненной задачи – значит не замечать в истории русской политической мысли никаких идей, кроме своей собственной. Эта позиция, к сожалению, нередко встречается в кадетской историографии начала века. У светлейшего князя была и государственная идея, и вполне определенная жизненная задача – прекращение татарских набегов на южные русские земли, присоединение Крыма, утверждение России на берегах Черного моря – и с этой задачей он сумел справиться. Видимо, очень больно осознавать чужую воплощенность в деле, когда собственное дело потерпело неудачу.

«Потемкин… лишь впитал в себя ходячие идеи своего века. Лучшие умы той эпохи с фернейским философом во главе учили, что просвещенная власть все может, что целые страны и народы могут быть приводимы из небытия в бытие по глаголу философов‑правителей. При свете таких идей отчего же бы и не разгуляться необузданной фантазии у человека, чувствовавшего себя на высоте всемогущества? Такое умонастроение естественно направляло мысль лишь на общие контуры широких замыслов и притупляло у нее интерес к практическим подробностям, к деловой разработке этих замыслов и набрасывало пелену на многообразные затруднения и неудачи, могущие выдвинуться на пути к поставленным эффектным целям… Его фантазии, кажущиеся наивным людям проблесками гениальности, носили на себе сплошь да рядом печать дилетантизма со всеми неизбежными его последствиями. Александр Воронцов писал брату Семену от 14 мая 1792 года про Потемкина: «Умерший ни намерений постоянных, ни планов определенных ни на что не имел, а колобродил, и всякая минута вносила ему в голову новую мысль, одна другую опровергающую». Поставленный в точные рамки подчиненной деятельности, Потемкин мог бы сделаться перворазрядной силой благодаря своей живой сообразительности. Но став всемогущим сатрапом, он… дал меньше, нежели мог бы дать по природным задаткам своей личности»[71].

Потемкин никогда не был, да и не мог быть, в силу православного образования, полученного параллельно с университетским, поклонником идей века просвещения и тем более фернейского философа. Он как никто другой при екатерининском дворе далеко стоял от модных тогда политических и философских теорий: прочитал, отболел и вернулся к любимому – богословской литературе. Сделал меньше, чем мог, светлейший князь прежде всего потому, что умер до обидного рано – в 52 года, многие политики в этом возрасте только начинают.

Умиляет идея о плодотворности подчинения Потемкина: если бы поставить над светлейшим князем не императрицу, а настоящий парламент или хотя бы такого выдающегося начальника, как А. Р. Воронцов, тогда бы… Тогда бы не было ни Крыма, и Новороссии, ни флота, ни победы в тяжелейшей войне. Такую натуру, как Потемкин, нельзя было поставить «в строгие рамки подчиненности» даже по отношению к Екатерине II, их переписка ясно об этом свидетельствует. Князь не терпел диктата. Да и кто мог его подчинить, когда во всем окружении императрицы не было личности более масштабной и одаренной, чем он? Даже в годы первой русско-турецкой войны, когда молодой Потемкин служил под началом у П. А. Румянцева, письма фельдмаршала к своему подчиненному, несмотря на всю разницу положений, проникнуты каким-то необыкновенным пиететом, и это задолго до выдвижения Потемкина при дворе. Просто Румянцев, сильный сам, умел чувствовать силу другой личности и предоставлял Потемкину максимальную свободу, какую только мог, – подчас просто для того, чтоб не связываться со строптивым, но дельным офицером.

Данная Кизеветтером характеристика проектов Потемкина особенно заслуживает нашего внимания: «Умственная даровитость Потемкина бросается в глаза… Но было бы чрезвычайным преувеличением приписывать этим планам значение открытия новых горизонтов в области государственной политики… Практическое здравомыслие, соединенное с гуманными побуждениями… еще не образующая гениальности… Так называемый «Греческий проект» был написан не Потемкиным, а Безбородко. Мысли, легшие в его основу, высказывались еще Орловыми до начала фавора Потемкина, и Потемкин относился к этим мечтаниям гораздо сдержаннее Екатерины»[72].

Следует все же выбрать что-то одно: либо «необузданная фантазия», либо «относился гораздо сдержаннее Екатерины» – ведь речь идет об одних и тех же планах. Не видим причин ставить в вину Потемкину то, что он более реалистично, чем Безбородко, смотрел на возможности привлечь европейские державы к разделу турецких земель. Ведь именно сугубый прагматизм светлейшего князя обеспечил осуществление его планов в отношении Крыма. Именно продумывание мельчайших деталей, в котором Кизеветтер по незнакомству с документами отказывает светлейшему князю, именно отсутствие всякого рода дилетантизма и инфантилизма при осуществлении государственных дел, стоящих крови и денег, отличает особый, державный почерк Потемкина. В вопросах власти, администрации и военного управления Григорий Александрович был прежде всего профессионалом.

В то же самое время, когда Кизеветтер писал «Исторические силуэты» в Праге, в Советской России продолжает свою работу по изучению екатерининского царствования известный историк Яков Лазаревич Барсков. Еще в начале XX в. он занялся исследованием писем и записок Екатерины II и Потемкина. Тонкий знаток эпохи, допущенный к разбору рукописей дворцового архива и имевший доступ к недосягаемым для большинства ученых историко-литературным материалам, он много и плодотворно занимался изучением литературной деятельности Екатерины II и ее эпистолярного наследия[73].

Исследуя переписку Екатерины II, Барсков не обошел вниманием и послания императрицы к своим фаворитам. В 1918 г. выходит в свет подготовленная ученым еще до революции публикация «Письма имп. Екатерины II к гр. П. В. Завадовскому»[74]. Эта работа как бы предваряет собой более сложное и обширное исследование писем и записок Екатерины II к Потемкину, к которому Барсков приступил несколько позже.

К 1932 г. работа Якова Лазаревича была закончена, и он попытался напечатать собранный им материал. Барсков обратился за помощью к В. Д. Бонч-Бруевичу, организатору и первому директору Государственного литературного музея в Москве. В собрании Бонч-Бруевича сохранилась корректура предложенных ему Барсковым «Писем Екатерины II к Потемкину»[75]. Однако тогда публикация, подготовленная Барсковым, так и не увидела свет. В 1934 г. в Париже появилось анонимное издание писем Екатерины к Потемкину[76], снабженное предисловием некоего Жоржа Ударда и восходящее к тексту Барскова. На русском языке публикация Я. Л. Барскова появилась в 1989 г. Благодаря усилиям Натана Яковлевича Эйдельмана «Письма Екатерины II Потемкину» были изданы в журнале «Вопросы истории»[77].

71

Кизеветтер А. А. Исторические силуэты. Ростов‑на-Дону, 1997. С. 160–161.





72

Кизеветтер А. А. Исторические силуэты. Ростов‑на-Дону, 1997. С. 154–155.

73

Эйдельман Н. Я. Письма Екатерины II Г. А. Потемкину//Вопросы истории. 1989. № 7. С. 112–113.

74

Русский исторический журнал. Кн. 5. 1918. С. 223–257.

75

ОР РГБ. Ф. 369. Собр. Бонч-Бруевич В. Д. К. 375. № 29.

76

Lettres d'amour de Catherine II a Potemkine. Paris, 1934.

77

Барсков Я. Л. Письма Екатерины II Г. А. Потемкину//ВИ. 1989. № 7, 8, 9, 10, 12.