Страница 67 из 71
На протяжении многих веков Львов украсило немало храмов различных конфессий. Однако, как нельзя себе представить Рим без собора Петра, Париж — без Нотр-Дам, Киев — без Софии, так и город Львов немыслим без собора св. Юра (Георгия), жемчужины среднеевропейского барокко. Ежедневно, спеша на учебу, я переступал порог этого Божьего Дома. Слева, в глубине хозяйственного двора, находится здание, в котором тогда размещалось учебное заведение Товарищества «Родная школа» им. Б. Гринченко. Со стороны собора двор отделяет массивное здание Галицийской Митрополичьей Епархии, а от площади св. Юра — длинное одноэтажное сооружение, в котором когда-то находились митрополичьи конюшни, а спустя — гаражи, склады и коморка садовника. В одном из таких помещений хранилась и старинная карета времен, наверное, митрополита Сембратовича, в другом — взблескивал никелированными деталями новенький «Форд». При коммунистическом режиме эти каморки специально, чтобы десакрализовать святоюрский ансамбль, превратили в жилые квартиры, а в здание епархии, где ранее жили заслуженные священники и каноники, поселились семьи московских попов и иных жильцов. Чтобы окончательно оплюгавить сакральное место соборного ансамбля, большевики построили на церковной земле у подножия святоюрской горы цирк.
Семиклассная школа им. Б. Гринченко считалась женской, но в младшие классы набирали также мальчиков. Окна учебного заведения выходили с одной стороны на улицу Городоцкую, а с другой — на прямоугольник хозяйственного двора. Школьники на переменах так затоптали его, что он стал похожим на очищенный ток. Из нашего класса хорошо было видно двор и деревянные ворота в святоюрский сад. На воротах висел массивный замок. Потом ворота в сад бдительно охраняли вооруженные часовые, оберегая радиовышки «глушилок».
Ухаживал за святоюрским садом немолодой уже садовник. Он не разлучался с металлической тачкой, лопатой и страшных размеров ножницами. Погожего дня, в обед, в сад вывозили в инвалидном кресле-каталке митрополита Андрея Шептицкого. Перед тем, как должен был появиться владыка, садовник широко распахивал деревянные ворота и замирал в напряженном ожидании. Для нас это было сигналом — мы останавливали занятие и вместе с учительницей припадали к окнам. Затаив дыхание, наблюдали, как два монаха-послушника катили на высоких резиновых колесах инвалидное кресло с митрополитом и исчезали в глубине сада. Вскоре они возвращались, оставив митрополита в одиночестве. Около ворот, словно в карауле, оставался только садовник. Через какое-то время послушники отвозили кир Андрея назад. Несколько раз, благодаря просьбам нашей незабываемой учительницы Елены Дубовой, садовник разрешал нам заглянуть в сад, когда там отдыхал митрополит.
Пышная седая борода Андрея Шептицкого отчетливо белела на фоне окружающей зелени. Он находился в гуще под деревьями глубоко задумавшись, возможно, и дремал, повернутый лицом к густолиственному парку им. Ивана Франко (тогда его называли, как я уже говорил, Иезуитским городом). Господствовали тут редкие для центра города уют и спокойствие, только щебет птиц нарушал его.
Увидеть вблизи митрополита ученики нашей школы имели возможность часто. В начале и в конце учебного года нас традиционно приглашали в митрополичьи палаты. Мы все помещались в зале для приемов. Митрополит, в окружении наших педагогов, знакомился с каждым классом, интересовался поведением и успеваемостью. В конце аудиенции с доброй улыбкой благословлял школьников. Добавлю, старшеклассники регулярно навещали митрополита: поздравляли с именинами, колядовали и щедровали. Шумным младшим школьникам запрещали появляться в церковном дворе, но их словно магнитом тянуло туда. А поскольку к собору св. Юра, греко-католической святыне, часто проходили паломники, то школьники легко смешивались с ними.
Обычно митрополит вместе с паломниками принимал участие в Святой Литургии. К собору его сопровождали четыре коренастых послушника. Они выносили его в большом кресле-каталке и поднимали каменными ступенями на террасу к порталу церкви. Каждый раз митрополит повелевал монахам останавливаться посредине лестничного марша. Оттуда ему было удобнее обращаться к пастве с краткими напутствиями. Говорил он доверчивым и убедительным тоном. Насколько я запомнил, митрополит призывал паломников к молитве, к соблюдению Божьих заповедей, к христианскому самосовершенствованию. Его слова оказывали на паломников сильное впечатление. В конце концов, магнетическое влияние личности митрополита почти физически ощущали все, кто его слушал. Его фигура в обязательной черной рясе вызывала священный респект. Харизму усиливал и полный достоинства и внешний вид Андрея Шептицкого: большая голова, широкий лоб, крепкий прямой нос, проницательные синие глаза. В старости кир Андрей носил длинные волосы и густую бороду, седина которых создавала вокруг его ясного лица словно серебряный налет.
Украинцы Галиции до войны широко отмечали годовщины провозглашения в ноябре 1918 года Западноукраинской Народной Республики. В деревнях и городках края члены подпольной ОУН расклеивали в те дни революционные листовки, писали на стенах призывы против оккупантов, доводя польскую полицию до бешенства. Украинцы Львова так же торжественно проводили традиционные Ноябрьские праздники. Проводились собрания, концерты, провозглашались патриотические речи, чтобы показать, что львовяне духом и сердцем с теми, кто 1 ноября 1918 года поднимал на ратуше сине-желтый флаг. По всей Галиции правились панихиды по душам погибших борцов за свободу.
В 1938 году, в последний ноябрь, как выяснилось, под польским ярмом, когда паломники молились в соборе св. Юра за души павших героев, на Святоюрскую площадь, что около собора, пришли колонны возмущенных польских студентов. Принадлежали эти студенты к шовинистической политической партии «эндеков» — национальных демократов. Эндеки равнозначно ненавидели как украинцев, так и евреев. В аудиториях Львовской политехники и университета для студентов еврейского происхождения эндеки выделяли отдельные задние скамейки или вынуждали их во время лекций просто стоять. Непокорных евреев били. Выкрикивая украинофобские лозунги, среди которых наиболее выделялось прозвище «гайдамаки», польские студенты, которые собрались на Святоюрской площади, попробовали прорваться в сам собор, но дорогу им перегородил эскадрон конной полиции с оголенными шашками. Полиция знала что в здании епархии непрошенных гостей ожидали в засаде крепкие украинские хлопцы, которые хорошо отлупили бы мягкотелых панычей-эндеков, и не пускала их. В конце концов эндеки не очень то и рвались, ограничившись киданием камней в сторону собора. Затем они с радостным воем сожгли бумажную фигуру митрополита Шептицкого. Потом нескладно загорланили свою песенку:
Услышав дикие польские пения, Елена Дубова не вытерпела и вывела учеников на школьный двор, к стене складских помещений. Там, защищенные от возможного попадания камней, мы, под руководством любимой учительницы, запели слаженным хором, перекрывая галдеж эндеков:
В нашем школьном хоре пели два брата Гвоздецких, которые имели ангельские голоса, словно Робертино Лоретти. Студенты притихли, прислушиваясь к чудесному пению. Застыла на месте и конная польская полиция. А над площадью победно раздавалось:
26
Шептицкого на фонарь, на фонарь!
Пусть мерзавец плохо погибнет, плохо погибнет!
27
Мы гайдамаки, мы все одинаковые.
Мы ненавидим вражье ярмо.
Шли деды на муки, пойдут и правнуки.
Мы за народ свою жизнь отдадим.
Не радуйся, ляше, сотня ляжет,
А тысяча станет к борьбе!
Из оков неволи к жизни на воле
Встанут вновь попраные рабы…