Страница 16 из 71
— Мне говорили, что вы в совершенстве знаете город, — в отчаянии как-то обратился он к моему отцу, — покажите мне наикратчайший путь к фабрике. Ездить туда мне трамваем не выходит. На остановке собираются знакомые между собой мужчины. Для них я чужак и меня нагло отталкивают.
Отец наочно показал Шнэебауму пешеходный маршрут по крученым львовским улицам. С того времени Берко спокойно добирался на работу. Но мечта вырваться за границу не покидала семью Шнэебаумов, о чем пойдет речь далее.
Я уже обращал внимание, что за 21 месяц большевистского террора (1939–1941 гг.), вследствие арестов и четырех массовых вывозов населения на Восток, только в Галиции чекисты репрессировали свыше 400 тысяч лиц, а всего по Западной Украине — почти миллион. Аресту или выселению «за пределы европейской части» подлежали в первую очередь бывшие офицеры и их семьи, полицейские, работники юстиции, а также чиновники администрации, осадники (польские колонисты), беженцы, железнодорожники, лесничие, зажиточные хлеборобы («кулаки») и, конечно же, политически активная интеллигенция. Маховик тотальной чистки раскручивался все сильнее. Стало понятным, что вскоре чекисты через мелкое ситечко пропустят все западноукраинское население.
По утверждению некоторых исследователей (Я. Хонигсман), около 30 % от количества вывезенных составляли евреи. Под обухом террора НКВД очутилась и значительная часть польского общества. Но для ненасытного чекистского дракона и евреи, и поляки служили лишь приправой, так сказать, «гарниром» к основному блюду. Не подлежало сомнению, и это показал последующий ход событий, что в Западной Украине для советской репрессивной машины с первого до последнего дня ее палаческой деятельности не было более важного и грозного противника, чем украинский «буржуазный» национализм. Националистом большевики называли каждого украинца, кто хоть как нибудь выступал против русификации (омосковления). На самом деле националист — борец за равноправие наций; настоящий националист признает право всех наций иметь собственное государство. Идеология освободительного национализма — честная и справедливая, она неотъемлемая составная демократических убеждений. Освободительный национализм — это идея, свобода и действие нации, направленные на построение государства на своей этнической территории. Базовым постулатом освободительного национализма является лозунг: «Свободу народам! Свободу человеку!».
Конечной целью этнических процессов при советском социализме должно было стать создание нового общества — русскоговорящего «советского народа». Опираясь на новые догмы марксизма-ленинизма, Москва теоретически обосновала проведение старой империалистической политики ассимиляции украинцев. В будущем для торжества коммунизма украинцы должны были полностью слиться с «великим русским народом». А кто выступал против этого, то был националистом, да еще и «буржуазным», и подлежал уничтожению. К слову, российского «буржуазного» национализма чекисты не замечали. Таким образом, так называемый советский интернационализм был ни чем иным, как соединение лжи, хитрости и лицемерия, что имел целью расширение пространства для российской нации. Другие народы, в частности украинский, должны отречься от родного языка, выбросить свою национальную культуру, народные обычаи, забыть собственную историю, присоединится к российской нации и ассимилироваться. На практике советский интернационалист — человек, который нарушая Божьи и человеческие законы, утверждает верховенство господствующей российской нации или свое желание быть батраком, помыкателем на службе у завоевателя.
В начале 1941 года Мусе Штарк рассказал нам за чаем на кухне из-за осторожности вполголоса о суде, который проходил во Львове над большей группой украинской молодежи за принадлежность к ОУН.
— Что надо этим молодым людям? — удивлялся Мусе. Ведь советская власть, в отличие от польской, по национальным признакам украинцев не дискриминирует. Никто не запрещает украинский язык, наоборот. Хочешь учиться? Пожалуйста, двери всех вузов перед украинской молодежью открыты настежь. Хочешь работать, пожалуйста, нет преград, если способный — занимаешь любую должность. Этнической дискриминации нет. Неужели они хотят Гитлера?
Отец промолчал. Позже в домашней беседе он объяснил: Мусе не может или не хочет понять, что украинцы, как все нормальные народы, стремятся иметь собственное государство.
Я уже тогда хорошо знал хитромудрые галицийские правила игры при общении с поляками и евреями. Не только мой отец, но и знакомые украинцы учитывая обстоятельств постоянного притеснения постоянно лукавили: одно говорили, а совсем другое думали. Из-за этого даже такой умный, образованный, интеллигентный человек, как Мойсей Штарк, имел неправильное, искаженное представление о настоящих настроениях и стремлениях галицийских украинцев. Как говорят, бывает, что и на мудреце бес катается.
Располагая во Львове широким кругом знакомых среди украинства, Николай Щур со своей стороны тоже принес свежие новости, которые дополнили рассказ Мусе новыми фактами. Оказалось, что на улице Пельчинской (теперь Витовского), в усадьбе НКВД (бывшее городское управление электросетями) проходил массовый судебный процесс над студенческой молодежью. До сих пор советы свои политические судилища проводили тайно, при закрытых дверях. В этот раз чекисты впервые специально допустили к суду нескольких старых львовских адвокатов с дальним прицелом, чтобы те распространяли информацию о суровой решительности и холодной безжалостности карательной политики советской власти, увеличивая среди населения страх и панику. Перед большевистским кривосудием стало тогда 59 юношей и девушек. Приговор был ошеломляющий: 42 обвиняемых, из них 11 девушек, приговорили к смертной казни. За инкриминированные им действия при польском санационном режиме, который коммунисты называли фашистским, подсудимые получили бы несколько месяцев заключения, в наихудшем случае — несколько лет. Москве же было необходимо не только сгустить атмосферу страха и так через верх напуганных, затерроризированных львовян, а прежде всего — уничтожить дух сопротивления в украинском обществе.
Люди в городе боялись высылки в Сибирь, как тогда говорилось — «пасти белых медведей». Из дома напротив в 1940 году вывезли вместе с другими несчастными жертвами с нашей улицы офицерскую вдову с тремя малолетними девочками. Ее муж умер еще перед войной. Жители квартала хорошо знали эту приветливую, сердечную женщину и ее милых белокурых девочек и не могли понять, за какую вину депортировали эту нежную женскую семью.
Зимой из до сих пор неизвестного нам Казахстана, пришло от вдовы отчаянное письмо. Письмо навевало страх. Бедная вдова писала, что наименьшая дочка не выдержала невзгод и умерла, а другие болеют пеллагрой, им очень необходим рыбий жир, а тут его негде достать. Живут она в холодной, влажной землянке вместе с пятью изгнанными из Литвы и Латвии семьями. Топят печи кизяками, потому что дров им не дают, хоть работает она на ошкуривании древесины. Норма выработки такая высокая, что никак не может выполнить, а заработок мизерный. Впрочем, купить тут и так почти нечего. Живут впроголодь, их протухшей муки делают затируху и ее едят. Дальше вдова просила соседей, на милость Господа, прислать хоть немного рыбьего жира и чеснока. Просила еще какую-нибудь старую обувь, потому что свою износила, а новую тут негде купить. А ссыльным необходимо еженедельно ходить аж за восемь километров отмечаться в комендатуре. Летом, когда тепло, можно идти босиком, а как быть зимой — не знает…
Аналогичные трагические письма из Казахстана, не без тайного содействия чекистов, появились и ходили по Львову зимой 1940 года. Советской власти были необходимы не сознательные граждане, а запуганное покорное стадо. Назначенным для депортации отводилось на сборы не более полчаса. Неожиданно разбуженные ото сна (выселение проводилось только по ночам), оглушенные люди часто бессознательно хватали что попадало под руку, забывая о самом необходимом. Случались анекдотические случаи — некоторые брали с собой в дорогу клетку с любимой канарейкой, тянули большую икону или несли духовой музыкальный инструмент. Нередко женщины одевали модельные туфли, одевали праздничное платье, словно собирались в театр или на бал. Некоторые вообще покидали дом в шляфроке (домашний халат — пол.), в тапочках на босу ногу. А впрочем, людей высылали без средств для существования, обрекая их на вымирание в дебрях таежных лесов или в безводных казахских степях, с маленькими детьми и беспомощными стариками.