Страница 49 из 52
— Я тебя люблю.
И все — только мягкий шелест колес, слабый стук руки по стене — ищет дорогу, и наконец — жужжание и бряканье лифта. Мэдди въезжает туда, закрывает дверь и отправляется с третьего этажа вниз, к неведомой судьбе.
Я все завывал: «Мэдди!», лупил ногами и руками в дверь, но Мэдди оказалась права. Не было, к чертовой матери, способа выдраться отсюда наружу.
ГЛАВА 29
Я перестал колошматить в дверь только минут через десять — у меня был настоящий приступ бешенства, такого не бывало с детских лет. Дело не в том только, что от меня скрыли правду об убийце Тони. И не в том, что меня обдурили и заперли. Нет. Если Мэдди на этот раз сказала правду, то она, моя старшая сестра — самый близкий мне человек во всем свете, и самый любимый, — вляпалась в жуткую опасность.
Я был весь мокрый и задыхался. Постоял в полутьме, попятился и упал в плетеное кресло. Что она творит? Вышла из берегов, совсем рехнулась? Как она устроила, чтобы убийца Тони явился сюда? Как она заманила его на остров? Думая об этом, я едва не лопался от беспокойства. Если это Дженкинс, то у него есть оружие — как слепая, парализованная женщина сумеет защититься от него да и от кого другого? Может быть, Тайлер? Что, если Мэдди нашла его — вот это номер, но что будет с моей сестрой? Что, если это оба — Дженкинс и Тайлер? О Господи… Что, если они приведут компанию «драконов»? Они ее изуродуют на свой обычный манер и принесут в жертву Луне. И что останется делать мне — здесь, наверху, — слушать ее крики, если я смогу что-то услышать из этого глухого угла? «Драконы»… Я мысленно видел, как они бегут по острову, убивают Мэдди, потом — меня, разносят весь дом и, возможно, поджигают его, а наутро убивают Альфреда и Соланж. Что будут знать об этом в большом мире? И, черт меня возьми, зачем я попросил убрать собак?
Голова трещала от тревоги, тревога, как пот, текла из всех пор, и я вскочил, кинулся к двери, опять стал пинать ее и кричать:
— Мэдди!!
Ответа не было, конечно же. Только звякнула дверная ручка — упала на пол, потому что мне удалось ее отодрать. Замечательно. Что теперь?
Наступили серые сумерки — последний дневной свет. Я повернулся, посмотрел на дальнее окно — с которым Мэдди меня провела. А вдруг выйдет, подумал я, подбежал к окну, ударом кулака открыл щеколду, рывком поднял раму. Если вы не можете пойти обычным путем, найдите другой — я отодвинулся и ударил ногой по оконной сетке. Рама с сеткой вылетела, грациозно спланировала и упала на землю футах в пятидесяти внизу. Я высунулся из окна, насколько возможно: эта стена была ровная, отвесная, обшитая фасонной доской.
Тогда я отчаянно кинулся к другому окну, мансардному, — продавливая матрасы, перелезая через ящики. На окне была тонкая занавеска, старая и драная. Я ее содрал, врезал кулаком по щеколде и поднял стекло. Снова вышиб ногой раму с сеткой. Выглянул и увидел нижний край крыши, футах в трех под окном, и под ним могучий медный желоб водостока.
Я уцепился за оконную раму, высунулся и огляделся. Рядом была пристройка для шахты лифта — она наполовину уходила в крышу, другая половина торчала снаружи. Между ней и выступом моего слухового окна был небольшой проем, фута в два — достаточно широкий, чтобы в него пролезть, и достаточно узкий, чтобы в нем удержаться.
До земли ох как далеко, подумал я, но выбора-то нет. Вцепился в оконную раму, высунул наружу левую ногу и надавил на желоб. Он скрипнул и застонал. Держась за раму, я перенес вес на левую ногу, установил, что желоб держит, и медленно, осторожно опустил туда правую ногу. Взглянул через плечо вниз, на землю. Упаду отсюда — я покойник.
Держась обеими руками за раму, стал потихоньку продвигаться. Одолел еще фут, втиснулся в проем между лифтом и окном. Поворачивать назад нельзя, это было ясно, так что я оторвался от рамы, прижался к стене лифтовой шахты и полез вверх, отчаянно цепляясь за доски и планки. Кое-как продвигался. Очень медленно. Затем перевел дыхание, наддал и остаток пути проделал быстро. Через считанные секунды прополз мимо медного позеленевшего купола над шахтой лифта и дальше — на верхнюю часть крыши. Откос там был куда менее крутой.
Снова остановился, приподнялся, чтобы осмотреться. На верху медного купола торчало здоровенное копье громоотвода; справа от меня был огромный выход вентиляции. Подальше — дымовая труба красного кирпича. В той части дома, что пониже. А вот и другая труба, очень большая, — там, где крыша поднимается над основной частью дома. Все верно, подумал я. Там, под этой частью крыши, — зал на чердаке, где Мэдди вводила меня в транс, и купол Тиффани.
Я прополз на самую верхушку крыши, оседлал конек, чуть посидел и осмелился распрямиться. Теперь я стоял над вершинами деревьев; дул ветер — свежий, но не слишком сильный. Обзор был невероятный. Озеро уходило в темноту, как в бесконечность, — пресноводное море колыхалось и дышало, и вдалеке плыл танкер или сухогруз, опоясанный огнями, словно огромный прогулочный катер. Позади меня горизонт прочерчивала длинная полоса белого света. Мост Макинак? Да, наверно. А что впереди? Городок Петоски. Точно. Что-то мелькнуло наверху, я взглянул туда и увидел желтые и красные вспышки, зигзаги, полосы — они пульсировали надо мной, загорались и исчезали. Северное сияние плясало там, в небесах, пока мы, несчастные слизняки, сражались здесь, внизу.
Но медлить было нельзя, и я вздохнул и подумал: что теперь, куда двигаться? Как спускаться с этой крыши? Есть ли здесь стационарная лестница или лаз для ремонтников или трубочистов? Ничего такого не было видно, по крайней мере поблизости, и я повернулся и двинулся по коньку огромного дома, расставив руки, словно шел по канату.
Слева, от берега, послышался шум мотора, показались лодочные огни. Приличных размеров прогулочный катер, скоростное судно, которому по плечу озеро Мичиган. Господи, подумал я, пусть это будут Альфред и Соланж. Может быть, они передумали и решили вернуться сюда на ночь. Я заторопился вперед, к главной части дома — крыша там расходилась на две стороны, как перекладина буквы «т», и поднималась еще футов на двенадцать. Я встал на четвереньки и без страха полез вверх, мимо светового окна над куполом Тиффани, к большой печной трубе, высокой кирпичной штуке, торчащей на самом верху. Ухватился за трубу — она была выше меня на добрых два фута — и вытянулся во весь рост. Одежда зашелестела на ветру, и на мгновение меня охватило невероятное чувство силы и превосходства.
Катер. Соланж. Альфред. Где они? На востоке, у ангара? Разве они не там должны пристать? Нет. Я услышал шум мотора, поискал взглядом катер и увидел его прямо перед домом, подтягивающимся к маленьким мосткам для купальщиков. Были видны пятна красного и зеленого света на носу и белая мигалка сзади, и я удивился — что это они делают, плывут среди здоровенных камней в этом мелководье. Альфред никогда не подвел бы сюда лодку: один удар волны, и стеклопластиковый корпус вдребезги разобьется о камни. Я стоял у трубы, держась одной рукой за кирпичи, и наблюдал за таинственным катером. Он проскользнул к мосткам, приостановился ровно на мгновенье — какой-то человек прыгнул с него, перелетел на мостки, и катер осторожно двинулся задним ходом — еще, еще, еще, — наконец развернулся, двигатель зарокотал на полных оборотах, и катер рванул к материку.
Я стоял неподвижно, не сводя глаз с чужака. Он нес в руке чемоданчик или сумку. Я прижался к трубе, укрылся в ее тени, чтобы меня не увидели. Плохо быть безоружным. В ход можно пустить только внезапность, и действовать против этого человека, кто бы он ни был, надо обдуманно и искусно.
Итак, что там, за спиной? Почему мне показалось, что здесь должен быть люк? Мысли панически помчались в десяти разных направлениях. Нет, я не помнил, чтобы внутри был какой-нибудь лаз, и понял, как я влип. Все было напрасно — весь этот путь от окна и через крышу, — теперь стою здесь, как пришитый, еще более беспомощный, чем раньше.