Страница 51 из 74
В этом рассказе и было то прославленное очарование Гарольда Хэмиша, о котором писали в «Венити фейр» и «Паблишер уикли». Он весь светился. Ночь была теплая и спокойная. Коньяк «Кельт Амираль» был великолепен, шоколад поддерживал в Мэгги достаточно бодрое настроение. Ей даже нравилось слушать об этой ушедшей в историю Америке, о ее прежнем величии, до того как все покатилось к чертям. Но ужасная мысль о болезни Гарольда не оставляла ее, как страшный хищный зверь, спрятавшийся в темноте за сиянием костра. Даже простое напоминание об этом отнимало силы. Поэтому, когда он рассказал очередную историю о необычайной способности какого-то Мэлаки Маккорта, владельца бара на Манхэттене, пить не пьянея, Мэгги взмолилась, чтобы Гарольд отпустил ее спать.
— Мне так приятно, что ты слушала меня, старого болтуна.
— Я люблю истории о прошлом, — сказала она, обходя стол, чтобы обнять его перед сном.
От его одежды исходил прекрасный мужской запах можжевельника и силы. Он неоднократно поцеловал ее в нежное место за ухом и крепко обнял, продержав в объятиях чуть дольше, чем следовало. Затем с чувством сожаления или вины, она не была уверена точно с каким, Мэгги оставила его на веранде, а сама пошла спать.
8
Соната
Она почитала немного «Путешествия» Бартрама. Было забавно читать под светом керосиновой лампы. В комнате пахло совсем как в летнем лагере, в котором она была еще девочкой: сосновой хвоей, старыми одеялами и некрашеной доской. Гарольд какое-то время еще оставался на веранде, Мэгги предположила, что он выпивал. Затем он протопал вниз, задевая на ходу вещи. И наконец она услышала, как ступени заскрипели под его ногами. На какой-то миг она затаила дыхание, подумав, зайдет ли он к ней и что ей делать, если зайдет. Но потом она услышала, как он открыл и закрыл за собой дверь, как скрипела кровать, когда он ворочался, а потом наступила тишина. Мэгги не понимала, благодарна ли она ему или обманута.
Какое-то время спустя она проснулась в темноте, почувствовав, что он лежит рядом, за ее спиной, прижавшись к ней, как ложка к ложке, а его большая ладонь — на ее плече. Первая мысль была: «Странно, это не Кеннет». Еще какое-то время она притворялась спящей, стараясь продумать тактику действий. На самом деле ощущение чего-то большого и теплого сзади и ее реакция, свойственная всем млекопитающим, сильно мешали думать. К тому же от выпитого накануне голова была пустой, как полая тыква. Гарольд зарылся носом в ее волосы и целовал ее так же, как и в предыдущий раз. Мощная химическая реакция возбудила нервные окончания по всему ее телу, заставляя полностью отдаться ощущениям. Гарольд сделал стратегический ход, передвинув руку ей на бедро, где рука задержалась в ласке, прежде чем перейти к более сложной топографии ее правой груди. Ощупывая ее гордо вознесшийся сосок, он еле слышно застонал от страсти, и Мэгги, уже не в силах сдерживать себя, ответила ему подобным звуком. Еще немного, и она развернулась к нему так, что они оказались лицом к лицу, губами к губам и бедрами к бедрам, пока она не раскрылась ему, словно большой ночной цветок. Они занялись любовью, не произнеся ни слова.
Он был сильным и неторопливым. Он любил так, как виртуоз играет сонату на редком и дорогом инструменте: уверенно, но все же осторожно, проявляя при этом ту жизненную энергию немолодого человека, который может упорно и невозмутимо исполнить большое и полное нюансов музыкальное произведение, не снижая темпа и не доходя преждевременно до высшей точки эмоционального накала. В его объятиях она потеряла ощущение времени и отдавалась ему несколько раз, надеясь при этом, что получаемая им от нее будоражащая сила удовольствия могла поддержать его в борьбе с безжалостным монстром, угрожавшим его существованию, и, возможно, даже победить его. В конце концов он закончил с протяжным стоном, и они, не тратя никаких слов, провалились в прохладное, пахнувшее сосной забвение.
9
Предложение
Все та же странная мысль посетила ее в момент пробуждения: «Это — не Кеннет».
Она быстро внесла ясность, добавив про себя: «А это мой милый, милый Гарольд», и, повернувшись, обнаружила, что он еще в глубоком сне. Трапеция солнечного света ярко выделялась на противоположной окну стене. Тени споривших друг с другом двух голубых соек прыгали на ней, напоминая театр теней с острова Бали. «Итак, — думала Мэгги, — мы пересекли границу дружбы и профессиональных отношений и вступили в неизвестную страну близости. Учитывая его болезнь, как можно это рассматривать: как трагическую ошибку или как взаимный дар, который вне эго и даже самого времени? Что нам теперь делать? Притворяться, что у нас есть будущее, вместе? А может быть, так природа напоминает о том, что не следует ничего планировать, а надо отказаться от вечного стремления контролировать события и позволить жизни идти своим чередом? Что нужно делать после того, как прозвучал роковой диагноз? Может быть, Гарольд был прав, что нужно встречать неведомое с достоинством настолько, насколько это возможно?»
Гарольд пошевелился и открыл глаза.
— О, да это ты, Мэгги Дарлинг, девушка моей мечты.
— Как приятно.
— Долгие годы я облизывался, глядя на тебя, как бешеный пес…
— Ты хорошо это скрывал.
— …ждал, пока ты бросишь своего мужа-негодяя.
Она отвернулась, их почти лишенная будущего судьба виделась ей этой трапецией солнечного света на стене. Но как только он прижал ее к себе, ей стало легче. А после того как он начал поглаживать ее, все сомнения и сожаления, назойливо забивавшие ей голову, моментально испарились. И вновь, как прошлой ночью, он оказался на ней, казалось, что он — великолепная нежная машина, генерирующая тепло и искры. Он любил так, как приговоренный к смерти преступник принимает свою последнюю пищу: с отчаянным наслаждением. Когда наступила благодатная развязка, она сама удивилась, почему, в силу каких извращенных понятий о приличиях или из-за каких психологических моментов все эти годы она удерживала себя от того, чтобы не броситься в объятия Гарольда, а сделала это только сейчас, когда времени почти не осталось. Эта мысль заставила ее загрустить, но она никак не показала этого.
— Знаешь, я так голоден, что могу съесть эту книгу, — заявил Гарольд, подняв над головой Бартрама. — Как насчет завтрака?
«Ах да. Завтрак», — пронеслось в голове у Мэгги. Ее грусть растаяла, уступив мыслям о том, как бы лучше накормить Гарольда, чтобы победить зверя болезни, затаившегося в нем.
В конце концов она решила испечь блинов, поскольку именно их хотел Гарольд. Он так мило называл их «блинчиками». И к тому же в доме было много кленового сиропа. Они были в Вермонте; здесь этот сироп продают даже на бензоколонках. Пока бекон, копченный на кукурузных початках, шипел на чугунной сковороде, а кофе подогревался на газовой горелке, Мэгги замешала кукурузную муку с гречневой, приготовив аппетитную смесь. Гарольд сидел у края большого стола и вязал «мушек» для сегодняшней рыбалки. Моцарт наполнил дом великолепием. День был такой, что лучше не бывает. Вскоре она принесла ему целую стопку гречишно-кукурузных блинов, украсив их журавельником. В благодарной улыбке Гарольда было что-то такое, что ей захотелось бесстыдно отдаться ему прямо здесь, и, повинуясь дикому импульсу, она залезла под стол и обслужила его в континентальной манере, пока он с аппетитом ел свой вполне американский завтрак.
— Боже мой, Мэгги, до чего же ты мастерица, — сказал он после того, как она вылезла из-под стола.
— Мне так хочется сделать тебя счастливым!
— Тогда выходи за меня замуж.
Она чувствовала себя так, будто она пробиралась по глухой лесной тропе.
— Гарольд, милый, у меня же развод. Он может затянуться на несколько месяцев.
— Ну что такое несколько месяцев?