Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 45

Люди замерли у окон, слышно было стук сердец.

И никто не сомневался – скоро рейнджеру конец…

– Да мать твою! – Питер дернулся, и пухлая волосатая рука Фестера вдруг ухватила его за запястье.

– Дело же в цене, да? Без проблем, дружище. Тысячу двести, и по ру… Эй, ты чего?!

Едва не опрокинув стул, Питер резко поднялся, кое-как удержал равновесие, попытался отыскать взглядом выход. Путь между маленькими, плотно поставленными столиками показался сущим адовым лабиринтом, а фигуры припозднившихся пьяниц и наркоманов плыли перед глазами.

Кажется, позади он оставил куртку… Хотя черт с ней, доберется до дома и так.

– Максвелл, да стой ты… Не договорили же!

– Договорили, – буркнул Питер, прокладывая путь к дверям и стараясь ничего не снести. Нужно успеть выбраться до того, как тварь заговорит вместо него. – Я на такое не подписывался и черта с два… черта с два подпишусь.

– Полторы! – Фестер нагонял, и Питер прибавил шагу, уже не заботясь о тех, кого зло толкал в спину, о мебели, которую с грохотом задевал. – Не будь идиотом! Черт, ну ладно… Последнее предложение – тысяча…

– Я же сказал – нет! – рявкнул Питер и, неуклюже развернувшись, вдруг ощутил, как приглушенная, но вполне явственная боль опалила предплечье.

«Как огонь», – с непонятно откуда взявшимся испугом пронеслось в сознании.

– Проклятье! – прозвучало одновременно со злобным «Смотри, куда прешь!», которое Питер не произнес, а выкрикнул, чувствуя, как остатки самоконтроля растворяются в мутной ярости, отдающей спиртными парами.

Неизвестный, опрокинувший какой-то свежезаваренный напиток, попытался отойти, однако Питер ждать не стал. Он смачно выругался и с силой ткнул кулаком. Костяшки встретились с твердыми заклепками кожаной брони. Неизвестный охнул, Питер выругался еще раз.

– Пошел к черту, Фестер, – выплюнул он, – Я зайду завтра и тогда, на трезвую…

– Я, вообще-то, смотрел.

– Что?

Питер в недоумении моргнул, поднял взгляд. Уставился в лицо высокому черноволосому типу, который уже никуда не спешил, а стоял аккурат между ним и выходом из бара.

– Я смотрел, куда иду, – негромко повторил тот. – А вот у тебя определенно проблемы со зрением. И, как я понял, не только с ним.

Питер наморщил лоб. В груди что-то дрогнуло и сжалось. Что-то, от чего между лопатками на миг стало холодно и под ложечкой тонко, пронзительно потянуло… А затем он тряхнул головой и фыркнул.

– С дороги, – велел, делая шаг в полной уверенности, что незнакомец уберется с пути.

Но тот не убрался. Питер ничего не успел осознать или сделать, только услышал, как что-то стукнуло, со звоном разбилось. Кто-то из завсегдатаев крикнул: «Эй!», а затем раздался грохот. Звон полетевшей на пол посуды, треск, с которым ломается деревянная мебель… Голос Фестера пробился сквозь какофонию, и Питер с запозданием почувствовал боль – осколок разбитого стакана вспорол тыльную сторону кисти.

– Какого… – пробормотал он, внезапно осознав, что лежит на полу, а в затылок ему упирается ножка перевернутого стула. – Какого… Ах ты сукин сын!..

Через пару секунд Питер уже стоял на ногах. Взбешенный, с адреналином, стучащимся в висках, но еще достаточно четко соображающий, чтобы расслышать и понять:

– Без пальбы! Никакой, мать вашу, пальбы в моем баре! Максвелл, черт тебя дери, дай сюда эту штуку!

Пальцы разжались, пистолет-пулемет тяжело брякнулся на барную стойку. Музыка стихла. Фестер обвел взглядом остолбеневших зевак, и Питер ушам своим не поверил, когда по залу разнеслось торжественное:

– Сотню на Максвелла!

Раздался чей-то пьяный смех. Кто-то присвистнул, подхватил:

– О-о-о! Сотню на Максвелла!

– И с меня сотня! – женский голос с другой стороны стойки.

– Ставлю еще полтинник.

– У меня две двадцатки…

Питер глубоко вздохнул. Что ж, ублюдок сам виноват. Сам виноват, что полез на рожон. Виноват, что даже бровью не повел, с места не сдвинулся. Лишь огляделся, реагируя на чужие голоса, несколько секунд будто бы размышлял и в итоге пожал плечами. Отстегнул кобуру, положил на столик у стены.

Он что, и впрямь не против продолжить?

Задремавшая к этому моменту тварь заинтересованно подняла голову, когда Питер поймал вопросительный взгляд наглеца.

Сам виноват. В конце концов, все, что от него требовалось, – это просто убраться с дороги.

– Еще двести на Максвелла. Все сделали ставку?

Раздался глухой звон. Боковым зрением Питер увидел, как на барную стойку посыпались монеты и купюры.

– Триста. – Долговязый бородатый мужичонка в засаленном коричневом костюме, сидящий у стойки, обернулся и посмотрел на незнакомца. – Вот на этого. Простите, мистер, как вас?..

Питер взглянул туда же и едва не подавился скакнувшей к горлу злостью. Тип смотрел прямо, улыбался, и в его лице не было ни капли смущения, испуга или хотя бы простой неуверенности. Возникла нелепая, диковатая мысль: если бы улыбками заряжали стволы, такой, как эта, вполне можно было бы убить. Или застрелиться, что, вероятно, стало бы более практичным решением.

И тогда легкий импульс кольнул в затылок, пробежал стайкой мурашек до поясницы. Где-то около солнечного сплетения опять заныло противное, тянущее чувство… Но Питер поймал его слишком поздно и слишком вскользь, чтобы придать значение.

– Пирс, – недолго поразмыслив, представился тип и даже не удосужился сменить выражение лица.

– Триста на Пирса.

– На Максвелла еще сотню!

Питер снова посмотрел на противника, и тот тихо произнес, почти шепнул:

– Это они зря.

– Да пошел ты, – процедил Питер и, сжав кулаки, ринулся в атаку.

Что случилось в следующий миг, он просто не уловил. Не понял, как вышло, что стоящий перед ним противник вдруг оказался слева. Не отпрыгнул, не отшатнулся. Даже не шагнул – перетек, будто чертова ртуть. Ударив воздух, Питер выгнулся. Его собственные ребра хрустнули, и тягучая боль, уже не заглушаемая выпитым, охватила левый бок.

Виски. Наверное, во всем виноват проклятый виски. В этом Питер пытался себя убедить, понимая, что совершенно не в состоянии уследить за перемещением противника. Тот был то слева, то справа, то оказывался позади. Лавировал между перевернутыми столиками, успевал ногой убирать с пути упавшие стулья. Уклонялся от атак и лишь раз поставил настоящий блок, на секунду дав возможность почувствовать живую сталь под слоем дубленой кожи.

«Ну ни хрена!..» – изумленно мелькнуло в голове, и тут же в ней оглушительно взорвалось. Кулак проклятого Пирса впечатался в разукрашенную рубцами щеку. В ушах раздался звон.

– Максвелл, соберись!

Фестер, будь он проклят…

– Не хватит? – голос противника почти не изменился, звучал лишь слегка напряженнее, чем до того.

Питер сплюнул и мотнул головой.

– Пошел ты, – снова прохрипел он. – Я тебя урою.

– Я так не думаю.

В очередной раз поднимаясь с пола, Питер уже и сам сомневался. Боль, адреналин и перебивающее дыхание бешенство мешали нормально соображать. Однако остатков рассудка хватило на то, чтобы понять: он проигрывает. Проигрывает вчистую, больно и унизительно. Его сейчас отметелят, как мальчишку. На глазах у Фестера, на глазах у гребаных зевак, которые ставили на него. Они ставили на Питера Максвелла, а он, черт подери, не может даже держаться прямо!

Тварь внутри него ощерилась зубастой пастью. Лицо исказилось, рука потянулась к карману.

– Э нет! – снова наглый ублюдок Фестер лезет куда не просят. – Не нужна мне тут поножовщина! Максвелл, убери нахрен…

– Не надо. Пусть.

Побелевшими пальцами сжав рукоять выкидного ножа, Питер уставился на противника. Тот кивнул. Повторил, не отводя взгляда:

– Пусть. Уравновесим силы.

Это было уже верхом наглости. Присутствующие замерли. Даже Фестер, вцепившись в стойку, казалось, боится шевельнуться лишний раз. Питер слышал свое дыхание, гулкий, монотонный стук в ушах, а затем раздался до отвращения флегматичный голос: