Страница 68 из 93
Василий понял, что встреченный тип не представляет никакой опасности, хотя для пущей безопасности неплохо бы его и пришить. Но посетовав на моральные ограничения, установленные как будто для того, чтобы хорошим людям стало совсем невмоготу, десантник сохранил ханурику жизнь. Когда Василий уже собирался распрощаться с бедолагой навек, что-то показалось ему знакомым.
Кажется, в 1991 году они уже встречались.
— Послушай, ты не тот… который…
— Я тот, который, — невнятно сказал ханурик, не прекращая жевать останками зубов.
Этот человек, несмотря на изнеможенность, стирающую национальные отличия, выглядел русским.
— Ты откуда, мужик? — решил уточнить Василий.
— Из Ростова, сынок.
Ну наверняка это тот самый тип, который некогда провел его дворами к тропе, ведущей в лес. Все сходится. Петром же мужичонку звать. Петр — местный раб.
— Ты — Петр?
— Я был Петр, Прошкин был, а теперь одно воспоминание осталось. Меня здесь просто Петушком кличут. Я тебя знаю. Пошли, кой-что покажу.
И поднялся — сейчас его одежка, замызганная и словно бы пролежавшая год в помойке, завоняла еще больше. Василий, потихоньку зажимая нос, подумал, что этот обрывок человека, скорее всего, еще и рехнулся, так что покажет какую-нибудь фигню вроде обрывка туалетной бумаги или недоеденной конфеты.
— Эй, Петр, лучше выведи меня как в прошлый раз.
— Это успеется. Пошли, пошли, — и невзирая на свой несчастный вид раб довольно цепко ухватил Василия за рукав.
При всей своей «занятости» Василий не стал выдираться. Что-то ему подсказало — этот тип дурака валять не будет.
Они прошли мимо куч тряпья и гниющих отбросов, а затем невольник подвинул какой-то деревянный щит, прикрытый дерном. Открылась глазам и носу зловонная яма, явно предназначенная для хранения компоста.
Василий снова насторожился. Он ожидал, что раб Петя вот-вот кинется на него с криком: «А теперь ты мне за все ответишь», сбросит в яму и прикроет крышкой. Но этого не случилось. Произошло другое — невольник сам опустился вниз и принялся рыться в дерьме, засунув руки по локоть. Наконец он чего-то там нашарил и стал доставать. То, что Петр Прошкин выудил в итоге, казалось похожим на кривую палку. Но потом раб смотал с нее тряпицу, одну другую. Секунду спустя стало ясно, что он обнажил сияющий клинок. Сабля Зульфикар!
— Я нашел ее раньше других, такова была воля Аллаха, — сказал невольник Петя, явно заблудившийся в религиозных вопросах, — и теперь отдаю ее тебе.
Он довел ошеломленного Василия, который судорожно сжимал нечаянное приобретение в руках, до сарая, за которым начиналась тропа, ведущая к кустистому склону. Уже темнело. Где-то ближе к центру селения, еще рвались ракеты, дрожали языки пламени и закручивались столбы дыма.
— Пошли со мной, Петр. Я серьезно говорю. У меня тут машина.
— Нет, парень, поздно. Мне не сегодня-завтра помирать. Там, в Ростове, обо мне уже и забыли, поди. Что им расстраиваться по-новой. Прощевай.
Василий видел, что этому человеку в самом деле осталось на свете месяц-другой, не больше. Он ведь и жил эти десять лет, только потому что ждал.
Василий взял саблю и шагнул на тропу. По пути он еще встретил двух шахидов, те были грозными, воинственными, до зубов вооруженными, но дали сабле пророка снести свои головы без особых возражений. Василий успел добраться до склона, когда вдруг почувствовал, что Зульфикар дрожит в его руках. Он поднес ее на раскрытых ладонях ближе к лицу, внезапно она заблестела в лунном сиянии и быстро истаяла, войдя серебристыми бликами в его руки. Он развел ладони в стороны и тут ему показалось, что между ними возникло облако. Внутри облака как будто прояснились черты человеческого лица. Оно вроде бы отразило какие-то чувства — не столько гнев, сколько досаду, и словно силилось что-то сказать. А потом исчезло вместе с облаком. Василий покрутил руки, недоумевая, был то глюк или явь, и тут заметил — на тыльной стороне левой ладони появилось еще одно глянцевое пятно, бодрой алой окраски. Однако, предыдущее, оставшееся от камня, сильно побледнело и совсем уже не бросалось в глаза.
Часть 2. «Ходить сквозь стены — запрещено.»
Зарубка 10. (23 сентября 2001 года, окрестности Могадишо) «Эх, тяжела ты, кепка Мономаха.»
Предвечерний легкий ветерок не только играл листьями пальм, но приносил желанную членам прохладу, что было приятно людям из более северных краев.
Гости, собравшиеся на веранде дома, исполненного в изящном неомавританском стиле, заметно оживились, когда полуголый намазанный ароматным жиром слуга принес новое блюдо.
— Вах, вах, вах, — закудахтали они, погружая пальцы в дымящуюся груду пестрой еды.
— Тает во рту, — одобрительно произнес один из гостей, а другие закивали, желая сделать приятное хозяину.
— Мои барашки пасутся на сочных лугах Кафиристана, на другом конце исламского мира, — между прочим заметил хозяин, — и пьют только чистую воду, сбегающую с вершин Гиндукуша.
Он поймал горстью немножко нежного риса, отправил его в рот, как бы опробуя искусство своего повара, и чуть-чуть нахмурился — так, легкая тень пробежала, ничего более.
Хозяин приподнял одну бровь и где-то далеко или, может быть глубоко, раздался горестный стон сожаления. Поднял другую бровь, и тут слуги забегали, ловко обнося гостей зеленью, фисташками, черносливами, ядрышками разных орехов, жаренными языками певчих птиц, печенью лесных кабанчиков, мозгами обезьян, мясом молодых крокодилов и нежными змейками му-фасу, тушенными в собственном соку.
Потом гостей потчевали шербетом и прочими сластями под пение и танец семи стройных девушек с острова Борнео, чьи обнаженные пупки напоминали бутоны роз и мелькали, словно колибри, а тугие груди прыгали под красным тонким шелком, как молодые газели. У каждой девушки на насурьмленной тонкой бровке имелось золотое колечко, которое было разъемом небольшого чипа, смонтированного на решетчатой кости. Кто знал это, тот понимал, почему юные индонезийки столь совершенны и слажены в искусстве танца и пения.
Наконец гости стали полулежа попивать кофе, сваренный на горячем песке, а хозяин с легким бульканьем вдохнул из кальяна ароматный табачный дымок, выпустил его тоненькой струйкой и едва заметным мановением указательного пальца отослал танцовщиц и певиц. Лишь где-то в саду, спрятавшись в кустах, подыгрывал на домре искусный музыкант. И вот хозяин промолвил голосом тихим, но исполненным внутренней мощи:
— Аллах дает нам истину и победу, однако хочет, чтобы мы не пощадили своих телесных и душевных сил, выполняя его волю.
— Досточтимый, я не думаю, что противник в ближайшее время сумеет что-нибудь противопоставить нашей тактике, — сказал мужчина с длинной черной бородой, которую разделяла пополам струя седых волос. — В результате франкфуртской и гамбургской операций мы взяли дополнительно под контроль тридцать два банка и финансовые организации с суммарными активами порядка пятисот миллиардов долларов. Еще с десятью банками ведется работа и мы их додавим. Только европейский рынок краткосрочных кредитов, страховок и валютных операций, который мы сейчас подмяли под себя, дает около десяти миллиардов долларов в год. Практически все финансовые каналы имеют надежные гарантии безопасности.
— Как французские Ротшильды?
— Испеклись, досточтимый. Вчера молодой рыдал у меня на ковре, умолял разрешить ему перевести хотя бы двести миллионов экю в Америку.
— Ста миллионов ему за глаза хватит, и держи его на коротком поводке, но так, чтобы американцы ничего не заподозрили. Кстати, привези его какнибудь ко мне. Все-таки интересно посмотреть на кого-то из этих семитских баронов. Может, и я когда-нибудь подамся в европейские аристократы… Шучу, конечно.
Гости вежливыми улыбками отобразили понимание.
— А что там с «Плаза банк»? — продолжил хозяин.
— Ее директор скоро сломается. Можно, конечно, и убрать его, но фигура известная в финансовом мире. Его дочь получила порцию неомеморина, и теперь один наш агент очень напоминает ей того мальчика, которого она любила в первом классе.