Страница 67 из 93
Василий мощным вдохом хотел втянуть первородную силу, да дышать нечем, одна лишь боль в груди, ткнулся несколько раз коченеющими конечностями, но попал на совершенно глухие преграды. Пробовал оттолкнутся грудным панцирем, но тут же примерз к сегменту. Все, каюк василиску?
И, когда уже казалось, что других мнений быть не может, Василий почувствовал возможность взорваться. Да, он находился в совершенно иссушенном куске пространства, но где-то рядом первородная энергия била ключом. Василию-василиску надо было только поверить, что он по-прежнему принадлежит Пути, что источник близко, и потратить последние жизненные силы, чтобы пробиться к нему.
Василиск каким-то четвертым или пятым глазом увидел Путь, уводящий в далекие небесные долины, а затем ощутил накал уверенности. С собственными силами не густо было, но источник как будто сам притянул его переднехвост — туда, где преграда оказалось послабже. Укол — и хлынула энергия, странная, непонятного знака и виды. Какое там хлынула, адский фонтан поднялся к лиловому небу. Сила сжала каждую частицу василиска миллионом цепких рук и готова была его разодрать, но он залпом ухватил глоток кошмара и дернулся в сторону.
Свирепая энергия пронзила его жизненные нити, он выгнулся и завыл в отчаянии, будучи уверенным, что они вот-вот сгорят. Однако этот глоток не угробил его. Жизненные нити подвергли беснующуюся силу нужному преобразованию, отделили и извергли безумную хаотическую составляющую, остальное разложили на четыре потока, которые были направлены в переднехвост и заднехвост. Сила вырвалась из стеснения двумя мощными бичами, причем совершенно неожиданно для противника. Один хвост перерезал хрональные шнуры, ведущие врага в будущее, другой рассек пространство, чтобы демону некуда было возвращаться. Складка сжалась, как раненый зверь, и выбросила Косарева. Вся его сила ушла в неуправляемое движение. Хаос потянул его в зазор между сегментами; он становился все меньше — напоминая ящерку, паучка, кляксочку, — пока окончательно не пропал в тартарарах.
Василий остался в помещении, развороченном поединками, совсем один. Он не хотел ни о чем думать, просто сделал три шага вперед, протянул руки к сабле пророка… и весь объем зала заполнился криком возмущения. Сабля Зульфикар оказалась искусной голографией.
Ну, блин. Все напрасно! Конечно же, отрицательный результат тоже результат, конечно же, определенный опыт накоплен, но столько сил потеряно, причем самых последних. Все болит, все устало, все измучено, все разбито. Наверняка он уже поражен парочкой смертельных болезней. Ведь не может же обычный человеческий организм спокойно перенести ВСЕ ЭТО, весь этот долбанный драконизм. И как, кстати, выбираться из крепости?
Судя по всему, авианалет продолжался. Вертолеты жарили ракетными залпами, боевики огрызались зенитным огнем, слышались то далекие, то близкие разрывы. Иногда все ходило ходуном и на голову сыпалась труха со щебенкой.
В коридоре, сразу за порогом, валялся труп Муртазы Рахимова — поединок кончился для него не только коллапсом сегмента, но и прямым попаданием очереди из авиационного пулемета. Можно было догадываться, пойдет ли то, то что осталось от синтетического шахида, снова в производство.
— Да, да, неприятное зрелище даже для меня, — согласился бодик, — но смотреть приходится… и, кстати, среди останков я вижу что-то, похожее на капсулу.
В самом деле, среди растекшегося мозгового вещества лежал небольшой предмет цилиндрической формы, закутанный как бы в волокнистую сеточку — от этой штуки в развороченное тело еще тянулись нити.
— На мой взгляд — это биочип с мемоносителями, ментоемкостями и линиями связи. Иначе как объяснить столь необычайные способности господина под номером «15-45-60»? А еще чип завернут в ту самую синтетическую структуру, похожую на радиотелескоп. А на какой ляд она здесь, мне никак не въехать, — посетовал бодик. — Извините за использование низкой лексики, я просто волнуюсь. В мою личностную матрицу заложена способность волноваться в случае интеллектуальной недостаточности.
«Ну и хорошо, что не въезжаешь. — мысленно одобрил Василий. — А до меня что-то уже доходит. Есть мнение, что Яйцо в целом, и „желток“ в частности, как будто способны перезаписать себя на любой носитель. Но Яйцо в фазе деления — это лярвы. Ученые, работающие у исламистов, должно быть запустили лярву в искусственное гнездышко. То есть записали лярву в эту капсулу, чтобы потом использовать по полной программе, подключив ко всем нервным центрам сержанта Косарева. А органический „радиотелескоп“ нужен для связи с Пузырями. Видимо, видимо… исламское руководство сочло, что синтетические люди более других подходят для „управляемой драконизации“, как самые податливые, как самые зависимые. А что, разве резонанс „желточной“ силы не удался? Если еще и реинтеграция получилась бы, тогда мне точно каюк, превратился бы в леденец.»
Едва Василий наклонился, чтобы выскрести из разлившихся мозгов капсулу, как из перпендикулярного коридора выскочил боевик. Раз и очередью из пистолет-пулемета сумел задеть Василия.
Только задеть. Две или три пули скользнули по жилету под мышкой, разорвали его, но срикотешили от титаново-неодимовых пластинок. Одна из пуль ушла влево к руке и вырвала из нее приличный кусок мяса.
Однако членовредительство было остановлено, когда до противника докатилась круглая противопехотная граната, брошенная Василием. Она превратилась в сотню сюрикенов, которые искрошили и меткого стрелка и парочку других шахидов, которые тоже хотели разобраться с осквернителем святыни. До Василия лишь долетел чей-то нос. По счастью, на расстоянии десяти метров от центра взрыва сюрикены предусмотрительно рассыпались, однако дивесранта приголубило ударной волной и металлическая крошка постегала жилет. Он опрокинулся на пол, тяжко кряхтя и стеная от боли. Затем поднялся, взял трофейное оружие и заковылял, ощущая, что как минимум хочет в госпиталь, на койку, на судно, даже на операционный стол, неплохо бы и под наркоз. Но надо было идти и идти.
Из сверхсекретной зоны он выбрался внезапно и неожиданно. В какомто отсеке был, очевидно, нарушен температурный или гигиенический режим, поэтому Василия вдруг подхватил поток лаборантов, если точнее, людей в белых халатах, которые буксировали с десяток каталок. На каталках под непрозрачной пленкой угадывались тела особых людей или же части тел.
Любая система полностью и адекватно реагирует на ситуацию лишь до определенной степени сложности. Потом начинаются сбои, особенно по второстепенным функциям. Василий Самуилович не только сформулировал этот закон, но и понял, что сейчас лично он стал чем-то второстепенным для командования крепости. Десантник пристроился к последнему лаборанту с последней каталкой и внезапным коварным ударом приклада вырубил этого человека. Наступил черед последнего переодевания на этот день. Лаборант был спрятан в шкаф с лабораторной посудой, а Василий продолжил путь в белом халате, с той самой каталкой.
В итоге, вс", что катилось, оказалось в помещении, напоминающем холодильник мясокомбината, тут даже висели бараньи туши на крюках — в смекалке командованию базы нельзя было отказать. Потом лаборанты вышли гуртом за пределы секретной зоны, тут уж Василий откололся от них и воспользовался трофейной магнитной картой. Он преодолел бронированную дверь и немного погодя оказался уже перед трещиной в наружней стене.
Пролез через дыру, пробрался через участок сплошных развалин и сплошной задымленности, ликвидировал расчет боевиков, паливший по вертушкам из ЗУРа, спустился в какой-то люк и оказался в закрытой сточной канаве. Здесь было много всяких насекомых и червей, которые норовили укусить побольнее и заползти в разные отверстия. Но все это теперь выглядело милыми забавами. Метров сорок пути — и неожиданно над головой забрезжил легкий естественный свет. Василий поднял крышку какого-то люка, выбрался не без натуги наружу и оказался на помойке.
За четвертой кучей мусора сидел человек и что-то жевал тремя зубами. Страшный, больной, в коросте и язвах, изможденный мужичонка неопределенного возраста в пределах от двадцати до девяноста лет. Он напоминал на три четверти развалившийся сарай. Его тусклый взгляд остановился на Василии, но не отразил ничего. Этому кошмарному человеку было решительно все равно, пошинкуют ли сейчас его в крошки, наградят ли орденом или положат в кровать с королевой красоты.