Страница 11 из 14
– А как ты думаешь, – спросил Сталин, – Ленин был еврей?
– Нет, товарищ Сталин, не мог основоположник нашего пролетарского государства оказаться евреем.
– То-то же, смотри у меня, – сказал Сталин.
– Он же вождь наш и отец, – неосторожно добавил Каганович.
– Отец народов? – насторожился Сталин.
– Нет, товарищ Сталин, отец народов у нас один – это вы, а Ленин, он хоть и отец, но только одного, а не всех народов.
– Ох, хитрец, – сказал Сталин улыбаясь, – и вот потому, что ты такой ушлый, я тебя, Лазарь, пожалуй, пошлю проводить на селе коллективизацию.
– Товарищ Сталин, – испугался Каганович, – за что такая великая честь? Есть ведь более достойные люди: Калинин – он из народа, в конце концов, Будённый – он и с лошадьми хорошо знаком.
– Нет, Лазарь, ты пойдёшь проводить коллективизацию, и я тебе объясню почему. А потому, Лазарь, что ты хоть и коммунист, а всё же еврей. Если коллективизация не удаётся, то мы так прямо и скажем народу, что проводил её еврей Каганович, который не любит русский народ за то, что он русский. И тогда народ сам решит, что с тобой делать. А если коллективизация всё-таки получится, тогда все будут благодарить нас за то, что я дал крестьянам настоящее коллективное счастье, и я тебя тогда не забуду.
– Гениально, товарищ Сталин.
– А вообще-то, скажу тебе честно, я крестьян не люблю, поэтому и хочу сделать их колхозниками. Не люблю я их. Помню, когда-то в Туруханском крае, когда бежал я из ссылки, одна крестьянка…
Сталин закурил трубку, и глаза его сверкнули жёлтыми огоньками.
– А впрочем, это не твоего еврейского ума дело. Не люблю я крестьян, поэтому и посылаю именно тебя, дорогой, на это нужное и ответственное дело.
Думаю, ты не подведёшь. А потом, надо смотреть далеко вперёд. Через много-много лет, когда нас с тобой не будет… – Сталин сделал паузу, во время которой Каганович подумал: «Тебя не будет, а я-то собираюсь жить долго», но тут же запретил себе эти мысли, поскольку предполагал, что этот усатый дьявол мог и мысли читать. – Так вот, – продолжал Сталин, – через много-много лет, когда нас с тобой не будет, – он внимательно посмотрел на Кагановича, и у того душа ушла в подмётки самодельных сапог, – и тебя не будет, – уточнил Сталин, – и когда в нашей стране начнётся чёрт-те что, вспомнят, что коллективизацию проводил еврей, и она вам, жидам, откликнется. – Сталин ухмыльнулся, что у него означало высшую степень самодовольства. – Потому что я, ты, Лазарь, знаешь, евреев не люблю, хотя, и это ты тоже знаешь, я антисемитом никогда не был.
– Конечно, товарищ Сталин, вы – известный интернационалист и всех любите одинаково.
– Ты прав, Лазарь, я всех одинаково не люблю, – сказал Сталин, – но особенно не люблю евреев, русских, армян, азербайджанцев, татар не люблю. Ты знаешь, Лазарь, ты будешь смеяться, но я и грузин не люблю. Но евреев больше не люблю. Ты знаешь, как ни странно, Лазарь, чуть-чуть меньше не люблю адыгейцев, может, потому, что никогда в жизни их не видел, калмыков этих, мордву не видел, – спокойно к ним отношусь, но вот когда я вижу тебя…
– Я же не еврей, товарищ Сталин, – взмолился Каганович.
– Ну ладно, иди, – сказал Сталин, – дьявол с тобой, иди и делай что хочешь, но чтоб коллективизация была. Иначе ты у меня снова евреем станешь и будешь им до конца жизни, который я тебе гарантирую в ближайшем будущем.
Ну а дальше всё известно. Каганович пошёл и стал проводить коллективизацию. Он, конечно, в этом сельском хозяйстве понимал меньше, чем баран в рыбной ловле на блесну, но зато хорошо разбирался в страхе, ужасе, жадности – в общем, в человеческой психологии. Потому он вызвал секретарей обкомов и райкомов и сказал:
– Сталин поручил мне провести коллективизацию, и я её проведу, а кто в колхоз не пойдёт, того будем рассматривать как личного врага товарища Сталина.
И пошло, и поехало. Никто не хотел быть личным врагом вождя мирового пролетариата.
И вот сегодня, когда уже нет в живых Сталина, а совсем недавно и Каганович отправился к своему усатому дьяволу, никто не говорит, что Сталин проводил коллективизацию или что партия объединила всех в колхозы. Нет, находятся люди, и их немало, которые говорят:
– Во всём виноват Каганович. Он боролся один на один с русским народом.
И я думаю: какой же всё-таки поистине дьявольской изобретательностью обладал Сталин. Ведь колхозы есть и по сей день. И на сколько лет вперёд отравил он сознание миллионов людей. И в этом его главная заслуга перед дьяволом.
За это ему гореть в адском пламени теперь уже вместе с Лазарем Моисеевичем, который, по его убеждениям, никогда не был евреем, а всегда честным и бескомпромиссным коммунистом-интернационалистом.
Спаси нас, Господи, от них! И помилуй. И во веки веков. Аминь!
Л. И. Брежнев
Однажды Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова. Это было ещё тогда, когда он не был ни маршалом, ни лауреатом Ленинской премии, а был он тогда простым и скромным генсеком. Человек он, как утверждают очевидцы, был добрый и по-своему честный, а потому решил стать лауреатом по-честному. Он с детства любил стихи и даже сам иногда их пописывал. У него даже была одно время мысль стать поэтом и получить Ленинскую премию по поэзии.
Но куда-то запропастились его детские стихи. А читать те, которые он написал бы заново, у него не было ни малейшего желания.
– Стихи, – говорил Леонид Ильич, – и не только стихи, а вообще поэзия более присуща юному возрасту, а я из него, как мне кажется, не так давно вышел.
Здесь все окружающие начинали смеяться, потому что Леонид Ильич шутил. Он вообще человек был с юмором и неплохо шутил.
Так, однажды, когда уже перешли в мир иной Суслов, Косыгин и Подгорный, Леонид Ильич на заседании Политбюро сказал:
– Что-то дисциплина у нас в Политбюро стала хромать. Вот и сегодня, как всегда, опаздывают Суслов, Косыгин, Подгорный.
Референт тихо шепнул ему:
– Они умерли.
И тут Леонид Ильич пошутил:
– А-а-а… то-то я смотрю, они перестали ходить на заседания.
Вот такая шутка получилась. Но вернёмся к поэзии.
Леонид Ильич поискал свои детские стихи и, не найдя их, раздумал становиться поэтом. Но окружающие об этом не знали. И один из ближайших сподвижников продолжал раскопки. И нашёл где-то на Днепропетровщине детские стихи Лёни Брежнева и даже ухитрился прочесть их с трибуны очередного основополагающего съезда, однако к тому времени Леонид Ильич уже прочно решил стать прозаиком. Но это было значительно позже, а я пишу о том времени, когда Леонид Ильич всерьёз задумался стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова.
Надо, кстати, заметить, что в то золотое брежневское время он ещё довольно прилично выговаривал многие слова. Конечно, он уже не мог произнести чётко слово «Египет» и произносил его как «Египа». «Социалистические страны» тоже звучали как «плохие сосиски», а с Азербайджаном была просто беда. Но это слово – «Азербайджан» – не удавалось за всю историю КПСС ни одному из генсеков – от первого и до последнего.
Но в основном то, что говорил Леонид Ильич, понять было можно. А так как он с детства любил поэзию и при этом выступал с многочасовыми докладами на всю страну, то можно понять и его стремление к лауреатству. Кроме того, Леонид Ильич вообще любил в узком кругу почитать вслух стихи Есенина. Он знал довольно много, шесть есенинских стихов, и читал их все шесть долгими зимними вечерами.
Бывало, соберутся члены Политбюро после какого-нибудь пленума, выпьют немного, граммов по восемьсот, а затем Леонид Ильич, если у него хорошее настроение, откроет свой личный сейф и даст подержать ближайшим сподвижникам свои любимые игрушки: звёзды Героя, ордена зарубежных государств, модели машинок, милицейский свисток, который ему подарил Щёлоков, и шахтёрскую каску, оставшуюся от Хрущёва.
Ну, уж потом, когда все наиграются и нахвалят игрушки Леонида Ильича, он их отбирал назад. Бывало даже, что игрушек оставалось меньше, и в последнее время Леонид Ильич завёл амбарную книгу и игрушки выдавал только под расписку.