Страница 5 из 60
Утруждать гостя вопросами означало бы погрешить перед обычаем. Поэтому вокруг него стояли молча, мужчины и женщины дома рассматривали его угрюмо, настойчиво, но ненавязчиво; бесчисленные дети — с нескрываемым любопытством. Правда, Цилла, жена Шамгара, худое, маленькое создание, протиснулась так неподобающе близко, что мешала обслуживать Ифтаха, и уставилась на него дерзким, ненавидящим взглядом.
Его это мало беспокоило. Он скорчился на ковре, с удовольствием сгибая и разгибая пальцы и вытягивая руки. Его массивное лицо с широким лбом, карими, умными глазами, очень красными губами и ярко-белыми зубами выражало задумчивость и ожидание.
Наконец он спросил с добродушно-иронической улыбкой:
— Послали ли вы гонца сообщить мне о смерти отца?
— Мы этого не сделали, — вызывающе ответил Гадиель.
Елек быстро и примирительно добавил:
— Мы считали, что слух дойдет быстрее, чем посланец.
— И не ошиблись, — приветливо заметил Ифтах. Однако Шамгар, самый младший, сказал честно:
— Поминки перенесены на завтра, чтобы ты мог принять участие.
— Тогда вы должны из-за меня дольше поститься, — с лукавым сожалением констатировал Ифтах. — Я не постился, — продолжал он, — я не ожидал от вас такого внимания. — И по-прежнему добродушно заключил:
— Но, как видите, я здесь…
Теперь он, уже воинственно, посмотрел в лицо враждебно оглядывающей его Цилле.
Затем он погрузился в траур. Его огорчало, что вместо отца, принимавшего его всегда с явной, шумной радостью, он нашел теперь в доме зависть и недоброжелательство.
Шамгар проводил его наверх, в шатер на плоской крыше, чтобы он выспался там в приятной прохладе. Ифтах вытянулся на постели, ухмыльнулся, порадовался своему быстрому, такому неприятному для других прибытию, насладился своей усталостью и, наконец, заснул.
Он спал глубоко и долго. Шамгар разбудил его; наступило время готовиться к поминкам; Ифтаху нравился его самый младший сводный брат.
— Вас очень огорчило, — поддразнил он его, — что я успел приехать к поминкам?
— Я бы сожалел, — ответил Шамгар, — если бы ты не приехал…
По тону его голоса чувствовалось, что он говорил то, что думал.
— Твоя Цилла не сожалела бы, — улыбнулся Ифтах. — Но ты — хороший парень, — признал он.
Шамгар посмотрел на него и осторожно спросил:
— Не подстричь ли тебе к поминкам бороду?
— Ты прав, — ответил Ифтах.
С помощью Шамгара он подстриг короткую, косо выступавшую вперед бородку и волосы. Это была обстоятельная работа. Ифтах сопровождал eё болтовней. Дома, в Маханаиме, у него есть ножницы из этого нового, хорошего материала, называемого железом. Ножницы тверды, остры и стригут бороду быстрее и основательнее, правда, иногда отхватывается и кусок кожи. Он должен был отдать в уплату за ножницы трех козочек; но он любит новые, полезные вещи.
В то время как перед домом Зилпы готовили поминки, родственники и друзья вторично потянулись вверх к холму Обот, и на этот раз в процессии участвовал Ифтах. Снова откатили от входа в кладбище камни, и братья с трудом нашли место, где они положили покойника. И вот они стоят вокруг него в низкой пещере, согнувшись, переговариваясь шепотом. С почтением, печалью, с легким оттенком ужаса смотрел Ифтах на расплывшееся, скорчившееся «нечто», бывшее его отцом. Затем вокруг покойника поставили разные дары, вещи, которые могли понадобиться ему в его новом мире — платье, домашнюю утварь, посуду с кушаньями, кружки с вином, а также пряности. Ифтах собрал в глиняную посуду остриженные волосы. Нежным, медленным движением он поставил eё рядом с прочими дарами. Братья некоторое время молча пребывали рядом с духами предков. В последний раз склонились перед покойным, пошли обратно. Откатили назад к пещере скалистые тяжёлые глыбы, на этот раз очень плотно, чтобы защитить покойного от грабителей и хищных зверей, чтобы защитить самих себя от покойника. На обратном пути Ифтах ни с кем почти не разговаривал. Ему не ведом был страх, и на полях сражений он без смущения смотрел на мертвых, разорванных на куски людей. И все же жалкий вид скрюченного тела в заплесневелой пещере глубоко его тронул. Он любил отца, они хорошо понимали друг друга, и он мог говорить с ним обо всем — о большом и о малом. Теперь он никогда его уже не увидит или, может быть, увидит, но в другом, неясном обличье, увидит воздух, не человека, увидит жителя чужого, неприятного мира. Теперь Ифтах останется один, предоставленный самому себе. Он предполагал, что его ждет большое будущее, и это заставляло его задуматься.
Перед домом в Мицпе все уселись для поминальной трапезы. Здесь были приготовлены циновки, а для самых знатных — столы и скамейки. Зилпа приказала зарезать много баранов, а также двух телят, чтобы показать всему народу богатство дома. Гости, большинство из которых постилось из любви и уважения к покойному, с удовольствием принялись за пышную трапезу — сначала осторожно, чтобы не повредить пустому желудку, затем все торопливей, жаднее. Все они снова и снова вытирали руки и рты, блестящие от жира. Сперва они пили воду, затем — воду, смешанную с вином, потом — чистое вино и, наконец, — шекер, крепкий, беловатый напиток, смесь начавшего бродить гранатового сока, моченых фиников и ячменя, подслащенная медом.
Они ели, пили, болтали. Думали о том, что их ждет. Они уже давно сидели в этой стране, являлись седьмым поколением с тех пор, как их скитавшиеся предки осели здесь. Они привыкли к этой земле, привыкли владеть пашнями, копать колодцы, жить в крепких домах, подражать древним жителям страны и смешиваться с ними. Древние жители привыкли к Господу. Они, пришельцы, спокойно относились к богам этой земли. Это были обходительные боги, желавшие и новым жителям благословения и плодородия. Судья Гилеад позволял каждому жившему в стране вести себя по своему усмотрению, но он поднимал страшный, счастливый меч на сыновей Аммона и Моава, вторгавшихся сюда. Найдут ли они нового такого судью — доброго со своими, сильного, кровожадного — с врагами? Сначала украдкой, затем все чаще и без всякого страха, люди Мицпе смотрели на тех, кто в первую очередь мог стать кандидатом в судьи — на сыновей Зилпы. И становились задумчивыми, оценивали, взвешивали, говорили без обиняков. Оценивали и Ифтаха, сравнивали его с братьями. Его массивное лицо с широким лбом было голо, поэтому на свету eщё явственнее выступали его решительные черты, острые скулы, поразительно плоский нос, сильный подбородок, полные губы. И люди думали, а кто-то говорил вслух:
— Жаль, что госпожа Зилпа не родила Гилеаду ни одного такого сына.
Зилпа не посадила Ифтаха за тот стол, за которым ела она и eё сыновья. Он сидел за столом управителя, которому подчинялась прислуга. Это не было малопочетным местом, однако, и не слишком высоким. Ифтах воспринял этот факт с чувством, в котором смешивались обида и насмешка. Ему доставляло удовлетворение, что гости чаще и приветливее смотрели в его сторону, чем на братьев.
Когда трапеза вместе с наступившей ночью подошла к концу, Зилпа, eё сыновья и Авиам поднялись на плоскую крышу дома, чтобы насладиться прохладой. Ифтах, приглашенный священником, пришел туда вместе с ними. — Я не буду, — заявил он после короткой паузы, — надоедливым гостем. Завтра рано утром возвращаюсь в мой Маханаим. Судья Гилеад — в пещере, и я теперь — глава семьи в Маханаиме. У меня там много дел…
Наступило молчание. Из дома и из двора доносились голоса женщин и детей, убиравших остатки еды и наводивших порядок. Из других домов, с соседних улиц слышался замирающий шум позднего вечера. Зилпа произнесла хладнокровно, как бы мимоходом:
— Боюсь, что ты с самого начала неправильно определил свое место в роду Гилеад, Ифтах, сын Леваны.
Не беспокоясь, что его немного хриплый, мужественный голос услышат на улице, он ответил:
— Слушай, женщина, был я или не был сыном Гилеада, его очень любимым сыном, которому он подарил дом и поместья в Маханаиме?
Гадиель и Елек хотели ответить. Но священник Авиам подал им знак, чтобы они молчали, и сам взял слово.