Страница 4 из 60
Авиам тяжело вздохнул. Он подумал о своих собственных детях. Его дочь рано вышла замуж и умерла при первых родах, его сын погиб в одной из войн Гилеада, а его вдова из рода Эфраима уехала с двумя детьми на запад от Иордана, на родину Эфраим, где не признавали рода Гилеада и его священника. Авиам отогнал мрачные мысли, он взвешивал и просчитывал. Гилеад больше любил детей своей наложницы, чем Зилпы. Этот Ифтах был его любимцем. И по праву. Ифтах был дельным парнем, полным сил и заразительной уверенности. Ему легко прощали его происхождение — то, что он сын аммонитки-наложницы, но он тоже добыл себе аммонитку и взял eё в жены. Можно ли позволить ему претендовать на наследство? Ведь больше никогда не представится случая поставить его на подобающее ему место. С другой стороны, этот Ифтах был хорошим человеком, плотью и кровью Гилеада, а большого выбора не было. Следовало ли его уничтожить?
Священника знобило даже в его многочисленных одеждах, хотя было eщё тепло. Он разогнулся, встал, потянулся. Поднес сухощавую руку к глазам, чтобы дальше видеть. Устремил взгляд вниз на возвращающуюся траурную процессию, и то, что неясно видел его взор, дополняло воображение.
Он видел семью покойного — жену, трёх сыновей. Он видел энергично поднимавшуюся на холм Зилпу. Он хорошо eё знал и точно угадывал, о чем она думала. Она прикидывала, как сделать судьей в Гилеаде одного из своих сыновей и через него править страной.
Может быть, несмотря ни на что, лучше всего было бы помочь ей. Может быть, ему следовало бы уговорить старейшин назначить судьей Шамгара. Шамгар, самый младший из сыновей Зилпы, был задумчив. Люди называли его мечтателем. Он изучал Писание и старался разобраться в смысле древних дощечек и свитков. Он искал его, Авиама, общества и наставлений. Им можно управлять и в том случае, если он станет судьей.
Священника охватил жгучий стыд. Ведь он думал о том, не сесть ли ему самому на стул судьи в обличье Шамгара. Фу, с каким опозданием пробудилось его самолюбие!.. Но где же всё-таки найти настоящего судью?
Авиам поднял плечи, вздохнул, выражая на живом лице огорчение, отрешенность, недовольство. Бог приказал ему назначить наследника Гилеада, но посмеялся над ним и оставил без вдохновения.
Позже, уже вечером, Авиам нанес визит семье покойного. Простой низкий дом был полон людей. Здесь были дочери Гилеада со своими мужьями, а также жены его сыновей и многочисленные внуки. Они сидели согнувшись или ходили кругами, мрачные и вялые, одни — в переднем дворе, другие — в теплых, душных внутренних помещениях дома. Они были голодны, потому что должны были поститься до поминок, а ожидание того, что принесут ближайшие дни, беспокоило их.
Зилпы и eё сыновей здесь не было. Священник нашел их на плоской крыше дома, в вечерней прохладе. Он хотел посоветоваться с ними, когда должны состояться поминки — вопрос по некоторым причинам очень щекотливый. Тем не менее, он сначала заговорил о другом, ожидая, что кто-то из четверых первым перейдет к делу. Сделавший это мог бы претендовать на то, чтобы стать представителем и главой семьи. Никто из сыновей не лелеял подобных честолюбивых надежд. Старший, Гадиель, как и отец, имел сильное и крепкое телосложение, широкое, открытое лицо и шумный характер. Но ему не доставало яркости, пылкого прямодушия, чем отличались мужчины и женщины Гилеад. Гадиель на деле доказал, что он — воин. У него не было страха перед опасностью и борьбой. Однако ему легче было следовать приказам других, чем командовать самому, и мысль о том, что он имеет некоторые шансы на замещение должности судьи, вызывала у него неприятное чувство; он не хотел нести ответственность перед строгим, трудно постижимым Господом. Мало привлекала должность судьи и среднего сына, Елека. Он тоже унаследовал от отца широкую кость и крепкое телосложение, но отличался большей дородностью. С мясистого лица смотрели спокойные, взвешивающие, немного сонные глаза. Он с ранних лет заботился о богатых владениях семьи, — к удовлетворению матери, предоставлявшей ему все более заметную роль в хозяйстве. Он заботился о домах и пашнях, которыми повсюду в стране владел род Гилеад, о виноградниках и масляных плантациях, о стадах, слугах и служанках. Владения преуспевали благодаря его попечению. Он радовался тому, что теперь сможет eщё больше отдаться этим делам, однако другие обязанности принимать на себя не хотел. А Шамгар, самый младший, — задумчивый, медлительный, этот мечтатель — и вовсе не желал становиться представителем рода Гилеад.
Зилпа неодобрительно смотрела на своих сыновей. Никто из них не открывал рта. Не без иронии наблюдала она за священником. И, наконец, взяла дело в свои руки.
— Я думаю, — сказала она гортанным, решительным голосом, — мы устроим поминки завтра, на вечерней прохладе.
Разумеется, справедливее и разумнее было бы не заставлять скорбящих долго поститься. Однако существовало также и нечто другое, на что откровенно хотели закрыть глаза в этом доме — младший сын и наследник, живший вдалеке от Мицпе.
— Ты подумала о том, — спросил Авиам, — что из Маханаима сюда долгий путь? Ифтах вряд ли успеет приехать к этому времени…
Второй сын, Елек хотел согласиться, но с оговоркой. Он страстно желал присоединить жирные земли Маханаима к владениям Зилпы и eё сыновей, но это можно было сделать, не возбуждая злословия, лишь предоставив Ифтаху возможность участвовать в поминках. Но прежде чем он подготовил разумный ответ, Зилпа уже говорила Авиаму:
— Было бы несправедливо, — сказала она, — из-за бастарда аммонитки ждать трапезы дольше, чем принято. И покойнику пришлось бы долго ждать даров…
Братья напряженно смотрели на Авиама. Он же хладнокровно, чуть ли не развеселившись, заметил:
— Я думаю, что покойный охотно подождет. Он очень любил своего сына Ифтаха.
В голосе Зилпы зазвучали резкие нотки.
— Ты, кажется, тоже очень дружен с бастардом, первосвященник Авиам.
— Ты знаешь, что это не так, — ответил священник. Но я бы на твоем месте не сердил покойного, госпожа Зилпа. Тебе известно, как привязан он был к своему сыну Ифтаху, и радость от его последней трапезы была бы омрачена, если бы в ней не принял участия его младший. Кроме того, некрасиво перед лицом Господа лишать сына возможности отдать своему отцу последние почести.
Зилпа, недовольная, замолчала. Священник спросил eё с подвохом:
— Вы вообще не посылали известий Ифтаху? И, не получив ответа, продолжал:
— Пусть вас это упущение не заботит. Слухи распространяются быстро, а Ифтах молод, крепок, скор на решения. Он может быть послезавтра уже здесь.
— Ты взваливаешь на нас слишком много, — возмутился Гадиель.
Авиам ответил:
— Не я возлагаю, а Бог Господь и уважение к судье Гилеаду…
Елек снова хотел согласиться с ним, высказав, однако, справедливые возражения. Но его опять опередили. На этот раз — Шамгар, самый младший, мечтатель, благочестиво и простодушно сказал:
— Если так решил Господь, мы охотно будем ждать брата Ифтаха.
Мать посмотрела на него скорее презрительно, чем сердито, и все смогли прочитать по eё лицу: «Дурак». Но вслух она заявила:
— Вот что я тебе скажу, священник: успеет ли этот бастард к поминкам или нет, ему это мало поможет. Он не останется в доме, где поселила его слепая любовь старого отца.
— Аминь, да будет так, — сердитым голосом, но убежденно подтвердил Гадиель.
Авиам, однако, произнес:
— Я не люблю его и не ненавижу. А ты, Зилпа, не позволяй ненависти завладеть твоим существом…
А про себя подумал: «Держала бы язык за зубами, по крайней мере, до тех пор, пока покойный не насытится своей трапезой».
Ифтах прибыл уже вечером следующего дня, раньше, чем кто-либо ожидал. Он не успел подстричь волосы, как это подобало скорбящим. Кроме того, он скакал на светлой ослице. Это был скандал: право скакать на животных благородной породы предоставлялось «всемогущим», а принадлежал ли он к ним, — большой вопрос. Самым же неприличным было то, что человек выказывал такое высокомерие, пребывая в печали. Несмотря на это дом Зилпы принял его с почестями, подобающими гостю. Позаботились о его животном, предложили ему сесть на ковер у входа, дочери дома помыли ему ноги.