Страница 10 из 60
Авиам с трудом поднялся на ноги, приблизился к Ифтаху и, опираясь на палку, встал перед ним — щуплый, но грозный.
— Подтверди здесь, в шатре Господа, что взял изваяния божков для отца!.. Можешь ли ты вообразить, что Господь захочет принять в число предводителей воинства человека, засовывающего за пояс колдовские вещицы?
Ифтах смутился. Слишком уж глубоко заглянул в его душу священник.
— Сознаюсь, жена моя Ктура любит этих куколок. Не представляю, чтобы Господь воспринял женские игрушки как зло, — вымолвил он.
Теперь рассердился Авиам. Его глаза под густыми сросшимися бровями уставились на собеседника. Он указал на него своим посохом.
— Игрушки!!! — горячился священник. — Да у твоей Ктуры связь с богом, изображенным в камне!..
Воспользовавшись тем, что Ифтах не ответил на его вспышку, Авиам тоном повелителя спросил:
— Хранятся ли в твоем доме другие куклы — изваяния чужих богов?.. Не лги в шатре Господа! Почитают ли в твоем доме чужих богов, Ифтах, сын Гилеада? Неужто ты считаешь, что Господь в войне против бога Милькома благословит человека, в чьем доме живет Мильком?..
— Но войны нет… Война не нужна. Кому нужны распри между нами и сыновьями Аммона?.. — упрямился Ифтах.
Теперь он выглядел просто-напросто глупо.
Авиам с горьким удовлетворением наблюдал, как выкручивается Ифтах. И, решив проявить eщё большую жесткость, сказал:
— Прекрати твердить, во что сам не веришь! Невозможен одновременный союз и с Господом, и с Милькомом. И ты это знаешь. Господь честолюбив. Он растопчет иноземных богов.
И добавил тихо, но значительно:
— …А заодно и тех, кто им поклоняется.
Ифтах догадывался, чего хочет от него священник. Теперь он убедился в этом окончательно. Он хотел оставить ему наследство. Но взамен Ифтах должен был выбросить дары своей матери крысам и летучим мышам и выгнать из дома любимую жену. Его охватил гнев. Появилось желание ударить бессовестного священника.
Авиам смотрел, как в Ифтахе нарастает возмущение, разглядывал его широкое крупное лицо, его плоский нос, придающий его облику что-то львиное. Глаза молодого человека сверкали холодным, злым огнем. Нравился ему этот Ифтах. И теперь, когда появилась опасность его потерять, желание выиграть битву с ним стало особенно жгучим. Какая жалость, что понять Бога и Авиама может Шамгар, но не этот!.. Он охотно поставил бы его судьей.
— Не торопись, обдумай свой ответ! — заклинал Авиам юношу. — Подумай, от чего ты освободишься, изгнав чужих богов!
Он указал внутрь шатра.
— Там в ларе лежат дощечки, на которых записаны обязательства союза Господа. Есть указания, что Бог благосклонен к тебе. Не отказывайся, докажи свою преданность на деле! Новая война высокую награду обещает тому, кого Господь назначит военачальником. Он станет во главе не только Гилеада, но всех колен и родов по эту сторону Иордана: Реувена и Гада, Махира и Абизиера… Возможно это будешь ты, Ифтах. Тебе доверят собрать под свои знамена тысячи людей и повести их за собой.
Ифтах, словно губка, впитывал его слова.
А священник тихо, с достоинством продолжал:
— Не отказывайся от собственного величия, Ифтах! Разорви связь с чужим богом! Докажи им, выбросив из дома все, что принадлежит чужим богам знаки, изваяния и тех, кто им поклоняется!..
Как только священник снова с такой прямолинейностью высказал Ифтаху требования, волшебство его речей, нежно, как ветер с запада, обволакивавшее юношу, исчезло. Он снова вскочил.
— Я отказываюсь… — выкрикнул он. Авиам по-отечески, но резко, прервал его.
— Не торопись… Не принимай решений в гневе! Спокойно все взвесь, потом ответишь…
Ифтах взял себя в руки. Священник был прав. Не должен Ифтах уподобляться своему отцу, не должен подчиняться первому порыву. Следовало тщательно все обдумать.
Мрачным взглядом он устремился куда-то вперед. Глаза его сузились. Он размышлял… Авиам поставил его перед выбором. Выгонишь жену — возвысишься над братьями, обретешь величие в Гилеаде и во всем Израиле. Или останешься с женой — и… Да, что уж там…
Хитрый священник не угрожал ему. Этого и не требовалось. Если Авиам не защитит его, старейшины откажут ему в наследстве, а сыновья Зилпы выгонят его из дома и превратят в слугу.
Авиам ему не враг. Он сдержит слово. Но и не отступится от своих требований. Он поставит его перед eщё более жестким выбором: военачальник, но — без Ктуры, а если с Ктурой — слуга.
Ифтах поднял глаза на священника. Тот стоял, опираясь на палку, вяло, наклонившись немного вперед. Его тощее тело скрывали широкие одежды. Губы Ифтаха медленно растягивались в улыбке — дерзкой, презрительной. Интересно, на что способен человек с таким жалким телом, как у Авиама, если его поставят перед подобным выбором? Такой, как он, конечно же, должен отказаться. Но я, Ифтах, другой. Бог благословил меня силой, а бык, божок моей матери удвоил ее. Не откажусь ни от дома, ни от жены…
Авиам прочел по лицу Ифтаха, что тот ускользнул от него. И ощутил укол одиночества. Хотелось сделать Ифтаха молодым другом, сыном.
— Не торопись, Ифтах, — предостерег он юношу. — Выбор слишком труден. Даже мудрому требуется время, чтобы решиться на что-то. Я не позволю, чтобы приговор выносили в ближайшие недели… Возвращайся в Маханаим. Побудь там до полнолуния. Потом дашь ответ…
— Ты терпелив, священник Авиам, — сказал Ифтах с едва заметной усмешкой.
Он повернулся к выходу из шатра Господа, но Авиам удержал его.
— Подойди ближе, Ифтах, сын мой!
Он положил ему на голову легкую костлявую руку и проникновенно, исполненный дружеской заботы, сказал:
— Да сделает тебя Господь подобным Менаше и Эфраиму!..
В тот же день Ифтах оставил Мицпе и поскакал на север, в Маханаим. По дороге он снова и снова обдумывал беседу с Авиамом. Разум подсказывал ему, что он не ошибся в своем первом порыве. И от этого Ифтах испытывал какое-то злобное удовлетворение. Никто и никогда не заставит его прогнать жену Ктуру и дочь Яалу…
Невольно его живое воображение одну за другой рисовало картины: чего он мог достичь в союзе с умным и могущественным священником. Несомненно, тому удалось бы сделать его военачальником. И, разумеется, Ифтах собрал бы под свое знамя всех, кто по эту сторону Иордана способен носить оружие. Отец гордился, что однажды собрал войско в восемь тысяч человек. Он, Ифтах, рискнул бы выставить пятнадцатитысячную армию. И вот явятся пред ними сыны Аммона, а с ними и сыны Моава. Бесчисленной будет их орда. Кони, железные повозки… Позади — крепость Рабат-Аммон. Израильтяне будут плохо вооружены. Но он верил в свой военный гений, в свою находчивость. Он разделит стан врагов на части, разобьет и уничтожит врагов.
Глупые мечты! Священник никогда не заключит с ним союза. Не станет торговаться и никогда не сделает его военачальником, если он не выгонит свою жену.
Собственно говоря, это очень странно. Он, Ифтах, не хуже своего отца. Тот все время упрекал мать в том, что она почитает своего бога Милькома, смеялся, грозил ей пальцем, дразнил… И все равно священник предоставил ему свободу действий. А от него, Ифтаха, он требовал, чтобы тот прогнал свою жену.
Ифтаха охватил гнев. Они просчитаются — и священник, и сыновья Зилпы.
Так, наполненный сменяющими друг друга чувствами, ехал Ифтах на север. Если дорога была ровной, он скакал на своей ослице, если поднималась вверх, шел пешком. По лицу Ифтаха можно было прочитать все его мысли. Оно то становилось страстным, выражая уверенность, то — полным горечи или лукавства. Время от времени он разговаривал сам с собой вслух. Порой громко смеялся — то злобно, то радостно. А его светлокожая ослица словно соглашаясь с ним и кричала.
Порой он размышлял о том, как все должно быть. Он точно знал — что-то произойдет. Но, что надо делать, не представлял.
Так двигался он по долинам и холмам, пересек вьющуюся в ущелье зеленовато-голубую реку Ябок и достиг северного Гилеада, где вместе жили потомки этого рода и сыны Гада и Менаше.