Страница 96 из 130
Ирина принесла на блюде пирог с мясом. Она не знала, как должны развернуться события и как себя держать, и потому нервничала. На ее побледневшем лице жили только глаза, тревожные, спрашивающие.
— Куда ставишь, — зашипел поп. — Не тянуться же товарищам через весь стол. Ух, невоспитанность… Племянница, — объяснил он. — Отец ее, брат мой, в Красной Армии воюет. Герой. А мать немцы повесили. Царство ей небесное, — быстро перекрестился.
— Ай, ай, — повесили, значит? — перевел Кирилл глаза на Ирину. — А Коротыш где? — Он убрал ее сомнения.
— Тут я, — весело отозвался Коротыш из кухни и вбежал в столовую. — Тут!
Поп потерянно вытирал рукой испарину на лбу. «Так вот они кто, путники из-под Минска! Пропал, пропал теперь!» Но сразу взял себя в руки. Не все еще кончено. Только бы дотянуть, пока явятся спасители.
— Ганна!
Никто не откликнулся.
— Ганна, — повторил поп. — Неси!
В дверях показалась Ганна, жалкая, с трясущимися руками. У нее подкашивались ноги. Густо-рыжие волосы ее смякли, как молоченая солома.
На столе появились жареные куры, домашняя колбаса, холодец, сметана, квашеная капуста, хрен и горчица, ломти хлеба на тарелке. Давно уже Кирилл и Ивашкевич не видели такого. Кириллу захотелось свежего хлеба. Он протянул руку к тарелке. Хлеб был теплый и мягкий, и пальцы вошли в него, как в вату.
Зубы впились в ломоть хлеба, Кирилл нетерпеливо жевал, еще откусил, еще. Потом взял второй кусок и тоже быстро съел. Будто сейчас только заметил кур на блюде, усмехнулся, ухватил золотистое, пахучее крылышко.
— Приход у вас богатый, батюшка, — качнул Кирилл головой. — Позавидуешь. А ты чего, — озорно посмотрел на Ивашкевича. — И комиссару не грех рождество Христово вкусно отметить.
На лице попа подергивалось правое веко, и он щурился, как близорукий. Но он не был близоруким. Он все отлично видел, свободно, без напряжения. Просто так было удобней уклоняться от вопросов, во всяком случае от немедленных ответов. И он прищуривал глаза, как бы собираясь с мыслями.
— За таким столом, каюсь, грешный, на библейские темы говорить тянет. — Кирилл ел уже холодец с хреном. — У меня, знаете, по закону божьему всегда успеваемость была. Даже диву даюсь — это у будущего безбожника-то… Так вот, когда священник, бывало, хвалил меня, в мою головенку уже западали греховные мысли. Ну вот хоть. Господь-то, если подумать, создал род человеческий и тут же всучил ему полный набор грехов и бед. Вкушение от древа познания добра и зла, изгнание Адама и Евы из рая, а потом еще худшее — убийство Авеля, а потом и Содом и Гоморра, и столпотворение Вавилонское…
— Так это ж испытание…
— Ну да, кандидатский стаж — сможет человек стать человеком или не сможет, — улыбнулся Ивашкевич.
— А смотрите, батюшка, и через потоп, и через столпотворение, и еще бог знает через что — сквозь все расправы божьи прошел человек. И надумал сам, своими руками строить рай на земле. Ведь вы же, батюшка, не только Библию, но и программу советского строя знаете?
— Как же, как же, товарищ командир, — с жаром подхватил поп. — Я и в проповедях говорил об этом.
— А немцы, это вы тоже, надо думать, знаете, настоящий ад на землю принесли. С печами и жаровнями, с дьяволами. Жгут людей!..
— Господи Иисусе… — пробормотал поп и набожно вскинул глазки в потолок.
— Ну, вам-то немцы маленький раек оставили, — медленным взглядом окинул Ивашкевич светлую, уютную столовую, обставленную дорогой мебелью, красивыми вазами, картинами. — И войной не пахнет. И все тут, батюшка, так вкусно встречают рождество? — показал Ивашкевич на стол.
— А будь здесь Советская власть, то и все бы, — обрадовался поп, что получил возможность ладно ответить.
— А, — усмехнулся Ивашкевич. — Значит, сейчас лишь в вашем доме можно убедиться, что дает Советская власть? Вам, батюшка, не приходило в голову пригласить к рождественскому столу соседа, которому есть нечего? Хотя бы во имя божье?
— Где уж, товарищ комиссар, — язвительно подхватил Кирилл. — Богатые и сытые заключили с богом условие: если даст он от избытка своего, то станут праведными и будут творить милостыню. Но избытка у богатеев не бывает, это известно…
— По закону божьему… — начал было поп. Как хорошо, что разговор затягивался. Вот-вот прибудет избавление.
— Э, батюшка, я ж говорил вам, и меня закону божьему учили. Другому не учили, а этому учили. Бросьте! — скривились губы Кирилла. — Бог на бога выводил людей, и люди убивали друг друга потому, что одни не так крестились, не так причащались, как другие, не тот соблюдали пост, не те иконы вешали. И еще черт знает что! Бросьте!
Кирилл взглянул на часы. «Уже скоро, наверно…»
— Так что, батюшка?
— Я про гитлеровцев хотел, товарищ командир, — промямлил поп. — Вы вот верно сказали насчет ада, с печами, с жаровнями… Уж куда как разрушает война моральные принципы, — огорчался он. — Моральные принципы и во время войны должны быть священны. Конечно, если говорить о цивилизованных людях…
— Не убий? — напомнил Ивашкевич.
— Постой, постой, — уже раздражался Кирилл. — Ты, комиссар, не знаешь, молод, а я знаю: пятая заповедь. Война начисто зачеркнула эту заповедь. Или она, батюшка, обязательна только для нас, а?
Поп неопределенно пожал плечами.
— Постойте, постойте, — распалился Кирилл. — Преследуйте врагов и настигайте их, и не возвращайтесь, доколе не истребите их. Так, что ли? Из Евангелия… Это мне, знаете, запомнилось. Запомнилось потому, что правильно сказано. Я и сам так думаю… Высший моральный принцип: растопчи гадину. Убей! И, знаете, я испытываю радость, когда мне представляется случай сделать это.
— А кстати, сынку своему, Казимиру, вам так и не удалось внушить эту заповедь — не убий? — прищурился Ивашкевич. — Он даже похваляется, что пятьдесят раз нарушил ее. И ничего? Это не против Священного писания?
«Вон оно что! Казимир…» По лицу попа, как рябь по воде, пробежала судорога.
— Так молод же, комиссар милостливый, — едва выговорил поп. — Молодо-зелено…
— Э, батюшка, совесть, я вижу, у вас гибкая, — покачал Кирилл головой.
На дворе послышался шум, потом раздались приглушенные крики. Потом вразнобой затопали на крыльце. Поп вздрогнул, вскочил, лицо злобное, искаженное: вот теперь поговорим!..
Кирилл и Ивашкевич поднялись.
Заплетающимся шагом вошел высокий белокурый немец, видно жених Ганны, за ним шли оберст, тоже высокий, толстый, с седыми висками, Казимир в немецкой военной форме, тонкий, с бледным, синеватым лицом. Руки у них связаны. Кирилл и Ивашкевич узнали Казимира, у него такое же, как у отца, острое лицо с глазками-щелками. Потом, держа автомат наперевес, показался Паша.
Все остановились в двух шагах от стола.
Вбежала Ганна, она услышала шум: что там еще, господи… Вслед за ней из темноты спальни показалась попадья с полотенцем вокруг головы.
— Вам, женщинам, делать тут нечего, — твердо сказал Кирилл. — Здесь, в этой комнате, сейчас война. Я, батюшка, за соблюдение моральных принципов, — метнул он взгляд на попа.
Попадья и Ганна ушли, Кирилл повернулся к оберсту и эсэсовцу:
— Люблю, знаете, видеть врага в таком вот положении. Вы уже догадались, что мы, — показал он рукой, — и те, с которыми вы встретились во дворе, представляем здесь ее величество Советскую власть? Переведи, Ирина.
Ирина перевела.
Оберст и эсэсовец тупо смотрели в пол. Возможно, происшедшее медленно входило в их сознание. Но связанные руки, но отчетливый и требовательный голос коренастого человека с маузером на боку приблизили их к действительности.
На лбу оберста проступили мелкие капельки пота. Он поднял голову. Но стоял по-прежнему слишком прямой, будто сквозь него продет железный шест и тело перестало быть гибким, податливым, это еще больше придавало выражение неподвижности его холодным глазам.
— Вы, герр оберст, кажется, начштаба дивизии, которая вскоре отправится на Восточный фронт?