Страница 16 из 59
Глава 17
Меня обливает солнечным светом.
Уорнер держит открытой дверь, ведущую наружу, и я, не ожидая ничего подобного, теряюсь беспредельно. Он сжимает мой локоть, я выпрямляюсь и, оглядываясь, смотрю на него.
– Мы выходим из здания, – констатирую я. Мне нужно было сказать это вслух, потому что внешний мир – лакомство, которым меня редко балуют. Неужели Уорнер решил испробовать другие подходы? Я посмотрела на бетонный двор и снова на Уорнера: – Что нам делать снаружи?
– Есть дела, требующие нашего внимания. – Уорнер тащит меня в центр этой новой вселенной. Вырываюсь и тянусь вверх, пытаясь тронуть небо и словно надеясь, что оно вспомнит меня. Облака, как всегда, серые, но их мало, и они в стороне. Солнце высоко-высоко, нежится на синем фоне, выпрямляющем его лучи, и направляет нам тепло. Поднимаюсь на цыпочки, стараясь коснуться его. Ветер обвивается вокруг моих рук – я кожей чувствую его улыбку. Прохладный, шелковой гладкости воздух вплетает мне в волосы мягкий бриз. Этот квадратный двор – мой бальный зал.
Я хочу танцевать со стихией.
Уорнер хватает меня за руку.
– И это, – он обводит глазами холодный серый мир вокруг, – делает тебя счастливой?
Оглядевшись, понимаю, что мы стоим не на крыше, а на пандусе между двумя зданиями. За балюстрадой на много миль тянется мертвая земля с голыми деревьями и группками бетонных бараков – рабочими поселками.
– Холодный воздух пахнет чистотой, – вырывается у меня. – Свежий. Как новенький. Самый лучший запах в мире.
В глазах Уорнера ирония, интерес и замешательство. Покачав головой, он хлопает по куртке и лезет во внутренний карман, откуда достает пистолет с золотой рукояткой, сверкающей на солнце.
Резко втягиваю воздух.
Он осматривает пистолет в манере, которой я не поняла, – видимо, желая выяснить, готов ли он к стрельбе. Палец ложится на спусковой крючок… Повернувшись, Уорнер видит мое лицо.
И едва сдерживает смех.
– Не бойся, это не для тебя!
– Для чего пистолет? – через силу спрашиваю я, крепко прижимая к груди скрещенные руки. – Что мы тут делаем?
Уорнер убирает пистолет во внутренний карман и подходит к противоположному краю площадки, жестом приглашая меня за собой. Я с опаской приближаюсь и смотрю туда же, куда и он, – за перила, вниз.
Футах в пятнадцати ниже выстроились солдаты целого сектора.
Я насчитала почти пятьдесят идеально прямых колонн с равными промежутками. Сколько солдат в каждой колонне, не скажу – я сбилась со счета. Гадаю, здесь ли Адам, видит ли он меня.
Интересно, что он теперь обо мне думает.
Солдаты построены на квадратной площадке, почти такой же, как наша, и кажутся единой массой черного: черные брюки, черные рубашки, высокие черные ботинки; ни у кого, кажется, нет оружия. Каждый стоит совершенно неподвижно, прижав к сердцу левый кулак.
Черное,
серое,
черное,
серое,
черное,
серое,
давяще-мрачная картина.
Я вдруг остро осознала непрактичность своего наряда. Ветер сразу показался жестким, холодным, даже болезненным – он прорезал колонны солдат на своем пути. Я задрожала, но не от холода. Посмотрела на Уорнера, который уже как-то привычно занял место у середины балюстрады. Он вынул из кармана маленький квадрат перфорированного металла, прижал к губам, и его голос, усиленный микрофоном, разнесся над площадью:
– Сектор Сорок пять.
Одно слово и одно число.
Вся масса солдат одновременно шевельнулась: левые кулаки раскрылись, руки опустились по швам, правые руки со сжатыми кулаками согнулись и прижались к груди. Будто хорошо смазанный механизм, чьи шестеренки работают в идеальной согласованности. Если бы не гнетущее предчувствие, можно было залюбоваться этой картиной.
– Сегодня у нас два вопроса. – Голос Уорнера пронзал воздух – отчетливый, резкий, невыносимо уверенный. – Первый стоит рядом со мной.
Тысячи людей смотрели на меня. Я невольно отшатнулась.
– Джульетта, подойди, пожалуйста! – Два пальца согнулись в суставах, приказывая мне выйти вперед.
Я нехотя встала так, чтобы меня было видно.
Уорнер демонстративно обнял меня и привлек к себе. Я поморщилась. Стоявшие в строю вздрогнули. Отодвинуться я не решалась, чувствуя пистолет сквозь пиджак.
Казалось, солдаты поражены, что Уорнер так легко ко мне прикасается.
– Дженкинс, шаг вперед.
Пальцы бегут марафон по бедру – не могу стоять спокойно. Не могу унять трепет, от которого рвутся нервы. Дженкинс делает шаг вперед. Я сразу замечаю его.
Он жив.
Слава Богу.
Жив.
– Накануне Дженкинс имел удовольствие познакомиться с Джульеттой, – продолжает Уорнер. Напряжение в рядах солдат становится почти ощутимым. Никто не знал, к чему клонит командир. И все уже слышали о случившемся с Дженкинсом. Мою историю. – Надеюсь, вы проявите не меньшую любезность, – добавляет Уорнер, беззвучно смеясь одними губами. – Джульетта какое-то время пробудет с нами в качестве… средства, крайне ценного для нашей борьбы. Оздоровление приветствует ее. Я приветствую ее. И вы должны приветствовать ее!
Солдаты резко опустили сжатые в кулак руки – все одновременно.
Пятьдесят колонн двинулись, как один человек: пять шагов назад, пять шагов вперед, пять шагов на месте. Подняв над головой левые руки, все солдаты медленно сжали пальцы в кулак.
И упали на одно колено.
Я перегнулась через балюстраду, охваченная желанием получше рассмотреть этот странный, почти хореографический ритуал. Я никогда не видела ничего подобного.
По меньшей мере полминуты продержав солдат на одном колене с высоко поднятой рукой, Уорнер сказал:
– Хорошо.
Встав, солдаты положили правую руку, стиснутую в кулак, на левую сторону груди.
– Второй сегодняшний вопрос еще лучше первого, – продолжал Уорнер без тени удовольствия в голосе, остро вглядываясь в стоявших внизу солдат – осколки изумруда языками зеленого пламени выхватывали фигурки в черном. – Делалье подготовил рапорт.
Целую вечность он смотрел на солдат, выжидая, пока сказанное дойдет до их сознания. Позволяя воображению солдат свести их с ума. Дожидаясь, чтобы виновных охватила предсмертная тоска.
Уорнер долго молчал.
Никто не двигался.
Несмотря на его уверения, я начала опасаться за свою жизнь. В душу закралось подозрение, уж не я ли заслужила наказание, не для меня ли пистолет в кармане Уорнера. Наконец я решилась повернуть голову. Он взглянул на меня, и я не поняла, что означает этот взгляд.
Его лицо – десять тысяч вариантов, смотревших сквозь меня.
– Делалье, – сказал Уорнер, по-прежнему глядя на меня. – Можешь выйти вперед.
Тощий, лысеющий человек в чуть более нарядной одежде вышел из пятой шеренги. Он заметно нервничал – втягивал голову, и голос его дрогнул, когда он заговорил:
– Сэр…
Уорнер наконец бросил накручивать на кулак мой взгляд и едва заметно кивнул лысеющему.
Делалье начал читать:
– Обвиняется рядовой 45Б-76423 Флетчер Симус.
Солдаты в строю застыли – от облегчения, страха, тревоги. Никто не двигался и не дышал. Даже ветер боялся издать хоть звук.
– Флетчер! – Одно слово Уорнера, и несколько сотен голов резко повернулись к обвиняемому.
Флетчер вышел из строя.
Настоящий пряничный человечек – волосы цвета корицы, веснушки, ярко-красные, будто накрашенные, губы. На бесстрастном лице ни малейших эмоций.
Я еще никогда так не боялась за незнакомого человека.
Делалье продолжал:
– Рядового Флетчера засекли в зоне беспорядков братающимся с гражданскими, по нашим данным, членами семей бунтовщиков. Он крал еду и припасы со складов, предназначенных для населения Сорок пятого сектора. Передавал ли он врагу секретную информацию, осталось неизвестным.
Уорнер посмотрел на пряничного человечка.
– Ты отрицаешь это обвинение, солдат?
У Флетчера затрепетали ноздри. Подбородок стал квадратным. Голос треснул, когда он ответил: