Страница 95 из 146
Вот и тогда, когда преисполненный самых возвышенных чувств паломник простерся ниц пред вышедшим из хижины посвященным, умоляя стать его гуру на мучительном пути к нирване, господин коммерческий советник замешкался и не успел помешать сему постыдному и унизительному поклонению.
Однако святой Матсиендра лишь усмехнулся подобной строптивости второй половины аскета и, слегка коснувшись пальцем его макушки, тихо изрек:
- Итак, я включил тебя в цепь, о странник, и вот тебе первое духовное упражнение: не укради...
Услышав сию священную заповедь, непреклонный борец «за возрождение лучших черт национального характера» удовлетворенно ухмыльнулся. Что же касается аскета, то он, хоть и был в глубине души уверен в том, что никогда в жизни не покушался на чужое добро, все равно, не проронив ни слова, послушно удалился и вернулся только после многих дней покаянных размышлений и молитв.
И когда на вопрос, чем он питался все это время, со стороны паломника последовал ответ: «Молоком коровы, которая паслась в долине», гуру помрачнел и, окинув нерадивого ученика строгим взглядом, холодно молвил, что тот присвоил себе чужое, ибо корова принадлежала богатому купцу.
При нормальных обстоятельствах господину коммерческому советнику одного только этого беспардонного обвинения в воровстве было бы достаточно, чтобы тут же раз и навсегда расплеваться со своим не в меру покладистым alter ego, этим жалким оборванцем, привыкшим униженно глотать любые оскорбления, но он, к сожалению, слишком основательно запутался в тенетах сна и не мог так просто спровадить с глаз долой настырного аскета.
По истечении довольно продолжительного времени Лалалад-жпат-Рай, изнуренный бесконечными медитациями и гордый одержанной наконец победой над своей лукавой воровской натурой, вновь явился пред ясны очи святого гуру и поведал, что питался лишь молочной пеной, которая стекала с губ теленка, прильнувшего к вымени матери, и вновь он был обвинен суровым учителем в преступном хищении, ибо лишил земляных червей их законного пропитания, милостиво дарованного им Вишну, великим хранителем всех жизней, в виде павших на землю капель молока.
Хочешь не хочешь, а отныне аскету не оставалось ничего другого, как безропотно переходить на подножный корм и, подобно жвачным животным, пощипывать пробивающуюся из-под песка скудную растительность, но и это подвижническое постничество неумолимый святой назвал «злодейским посягательством на чужое добро», ибо сия чахлая зелень предназначалась коровам,
дабы, превратившись в их утробе в молоко, стать единственным питанием беспомощных младенцев.
- Проклятье! - недовольно буркнул во сне господин коммерческий советник и, лежа в своем мягком кресле, строптиво брыкнул ногой, в то время как аскет, со стоически сжатых губ которого не сорвалось ни единого звука, лишь благодарно поклонился строгому наставнику и, смиренно сев в позе лотоса неподалеку от каменного лингама, предался горестным мыслям, ибо сокрушенное его сердце исполнилось несказанной печали: еще бы, ведь он оказался неспособным к достижению свободы из-за своей пагубной склонности к воровству, а стало быть, недостойным чистым, не запятнанным грехом праведником явиться пред лицо Всевышнего.
С утра до вечера и с вечера до утра вперив неподвижный взгляд в вечность, он, как смиренную нескончаемую молитву, тихо повторял лишь одно-единственное слово: «Хара»[132] - священное имя безжалостного Шивы, - дабы всемогущий бог смерти освободил его наконец от тела, от этой вечно чего-то жаждущей, ненасытной и кровожадной плоти.
В имя «Хара» несчастный вложил все: и неистовое пламя, сжигающее его желудок, и свое беспредельное отчаяние, и мучительный гнет человеческой доли - он до тех пор возглашал предвечное имя, пока каждая клеточка его изможденного тела не стала вторить ему, потом все эти голоса слились в один ни на миг не прекращающийся, кажется, заполнивший собой всю видимую и невидимую Вселенную вопль об избавлении.
Глас вопиющего в пустыне...
Когда же на сороковой день кроваво-алое солнце замерло вдруг посреди небосклона, аскет почувствовал по бешеным ударам своего сердца и по той буре, которая бушевала в его сознании, что пришел конец...
Иссохший язык его отвердел и уже не мог выговаривать имя «Хара», а в стекленеющих глазах застыло жуткое выражение агонии; Лалаладжпат-Рай покачнулся и уже готов был рухнуть ничком, и вот воздвигся пред ним огромный, как Вселенная,
тысячеликий святой и совершенный Матсиендра, и Млечный путь казался лишь седеющей прядкой на его виске...
И утолил он голод взалкавшего аскета хлебом небесным, а жажду его неизбывную - вином небесным. Хлеб для тела, вино для духа.
И вошел он в него, и облекся плотью его, и стал им.
И воззвал он к подвижнику его же устами: - Отныне не можешь ты взять чужое, даже если бы было на то твое желание. Ибо, воистину, все, что ты видишь в себе и вне себя, - это ты сам: «Tat twam asi»; мир стал телом твоим, и всякая вещь в нем - это ты сам: «Tat twam asi». И даже если ты убьешь родителей своих и вкусишь от плоти детей своих, то и тогда не ляжет на тебя грех смертоубийства, ибо они - это ты сам: «Tat twam asi». Как может убивать и грабить тот, кто есть все: «Tat twam asi»? Чья плоть стала телом мира?..
Разбуженный нежным поцелуем своей супруги, господин коммерческий советник долго не мог прийти в себя, тупо уставившись на протянутую ему телеграмму. Расправив онемевшие члены, он рассеянно провел ладонью по лбу и шее и тут же с омерзением отдернул руку - все его тело было покрыто липким, противным потом.
По оконным стеклам барабанил град, а комната, погруженная в глубокий сумрак, то и дело озарялась ядовито-желтыми вспышками молний.
Стряхнув последние остатки сна, господин Хинриксен с нетерпением вскрыл депешу, но едва пробежал ее глазами - и мертвенная бледность расползлась по его вытянувшемуся лицу; когда же из его груди вырвался мучительный, нечленораздельный стон, стало очевидно, что сраженный неприятной новостыо глава «Всеобщей филантропической инициативы» отчаянно борется с апоплексическим ударом, который, ввиду более чем солидной комплекции финансиста, мог легко повлечь за собой самые непредсказуемые и роковые последствия.
Оглушительный раскат грома до самого основания потряс роскошную виллу, как бы вторя хриплому возгласу «крах» -
единственно вразумительному слову, в которое оформились бессвязные звуки, срывающиеся с искаженных судорогой губ господина коммерческого советника: из телеграммы явствовало, что паника, внезапно вспыхнувшая на фондовой бирже, в течение считанных минут поглотила почти все его состояние...
Не способный шевельнуть ни рукой ни ногой, не говоря уже о том, чтобы более или менее трезво осмыслить ситуацию, господин Хинриксен невидящим взглядом уставился прямо перед собой, и тут - о чудо! - ему явилась сотканная из света и, по всей видимости, принадлежавшая его бессмертной душе длань, которая, как когда-то в Вавилоне на пиру царя Валтасара, начертала на стене огненные письмена: «Tat twamasi - ты есть все! Всеобщая филантропическая, выше нос! Чуешь, откуда ветер дует?» - и сей же миг бесследно растаяла в воздухе...
И вот чудесное озарение посетило господина коммерческого советника: снабженный поистине неограниченными полномочиями на все случаи жизни, он на протяжении многих лет являлся, в сущности, единовластным распорядителем гигантских сумм - это были вклады и пожертвования, внесенные в фонд его благотворительной фирмы в пользу сирот, нищих и одиноких, всеми покинутых стариков, - но с течением времени настолько привык к финансовой поддержке этого огрохмного капитала, что даже как-то забыл о его существовании.
А ведь достаточно было пометить кое-какие фондовые счета задним числом - маленький безобидный бухгалтерский маневр, - и тяжелые последствия биржевой лихорадки ложились уже не на утомленные непосильной ношей плечи директора «Всеобщей филантропической инициативы», а плавно перераспределялись на всех без исключения подопечных вверенного ему фонда.