Страница 94 из 146
Пожалуй, ничто не могло так сильно вывести из себя господина коммерческого советника, кстати официально исполняющего обязанности председателя в союзе «За возрождение лучших черт национального характера», как воровство, в какой бы форме оно ни проявлялось. Почитая священным долгом непримиримую борьбу с этим вездесущим злом, он с прямо-таки инквизиторским фанатизмом искоренял преступные наклонности своих нечистых на руку подчиненных, его же собственная незапятнанная репутация слыла в самых широких финансовых кругах, так сказать, живым символом добросовестности и безукоризненной честности.
Однако на сей раз господина Хинриксена возмутил не столько сам по себе факт злодейского хищения, сколько та
неслыханная наглость, с которой управляющий его фирмы пытался замолвить словечко за настигнутого на месте преступления растратчика, осмелившись ссылаться при этом на крайне стеснительное материальное положение последнего.
Поэтому ничего удивительного, что, услышав по телефону этот невнятный оправдательный лепет, он буквально изменился в лице и лишь чудовищным усилием воли сумел взять себя в руки и сдавленным голосом злобно прошипеть в трубку:
- Немедленно вызвать полицию! И чтоб сей же миг этот ваш Майер был за решеткой!
Огненные змеи все чаще пробегали по непроницаемо черному небосклону, грозные раскаты грома нарастали с каждой минутой, а господин коммерческий советник, пытаясь хоть немного успокоить расходившиеся нервы, с кислой миной обманутого в лучших чувствах праведника снизошел наконец до того, чтобы опорожнить стакан содовой, раствор которой заботливая супруга приготовила собственной любящей рукой и вот уже битый час настойчиво уговаривала его выпить, ласково и заискивающе сюсюкая с ним, как с капризным дитем:
- Ах ты, мой филантропчик, ну пожалуйста, пожалуйста, выпей глоточек... Вот, молодец, ну еще один... Умница, а теперь еще один ма-а-аленький глоточек... Ну, пожалуйста, ради меня!..
Потом она осторожно усадила его в глубокое кресло, плотно закрыла ставни и, задернув тяжелые, украшенные пышным шитьем шторы, чтобы ослепительные вспышки молний, не дай бог, не помешали ее утомленному трудами праведными супругу предаваться заслуженному отдохновению, на цыпочках покинула комнату.
Мало-помалу успокоительное питье возымело действие, и бог Морфей принял страждущую душу господина коммерческого советника в свои нежные объятия.
Вот уж застучали первые тяжелые капли и резкие порывы ветра, предвестники приближающейся бури, с воем затрясли резные, в стиле рококо, оконные ставни, но спящий всего этого не слышал - обрывочные фрагменты из прочитанной
брошюры водили бесстыдные хороводы пред изумленно отверстыми очами его духа, дабы, коварно введя в соблазн сие бессмертное начало господина Хинриксена, выманить его из благоустроенной материальной действительности в зыбкое и обманчивое царство грез.
И вдруг то, что господин коммерческий советник успел прочитать в начале книжонки о жизни индийского аскета, стало с катастрофической быстротой обретать странную и тем не менее поразительно правдоподобную реальность, а минут через пять преуспевающему финансисту уже не оставалось ничего другого, как, к своему немалому ужасу, констатировать печальные последствия происшедшей с ним метаморфозы: в мгновение ока он внезапно превратился в какого-то грязного, скудно одетого и совершенно нищего паломника - на пальцах сжимающей страннический посох руки ни единого перстня (что уж тут говорить о драгоценной булавке для галстука!), а там, где обычно величественно покачивалась массивная золотая цепь для часов, теперь не было ничего... ничего, кроме донельзя рваной, заскорузлой от пота набедренной повязки...
Так и влачился он со свисающими до плеч нечесаными черными власами по опаленной знойным солнцем пустыне и тщетно всматривался вдаль в надежде на чудо: вот сейчас из-за ближайшего пригорка лихо вырулит его роскошное авто в шестьдесят лошадиных сил и... Но увы, даже одной лошадиной силы в виде какой-нибудь старой клячи или осла нельзя было разглядеть в этой богом забытой дыре, и жесткие, иссохшие колючки продолжали безжалостно впиваться в кровоточащие подошвы босых ног господина Хинриксена (во сне с его левой ноги случайно свалилась домашняя туфля) - каждый шаг давался с неимоверным трудом, силы таяли, и чувство собственного достоинства могущественного шефа «Всеобщей филантропической инициативы» быстро иссякало, уходя в песок вместе с обильно струившимся по его лицу потом.
Впрочем, внакладе господин коммерческий советник и тут не остался - с робким изумлением он ощутил вдруг в груди какое-то новое, неведомое, унизительно страстное томление: это была
приобретенная за десятилетия непрерывного и безнадежного покаянного паломничества по бескрайним пустыням отчаянная, граничащая с безумием жажда духовного прозрения, ибо только тогда, когда падет с глаз странника обманчивая пелена внешней действительности, и откроется ему, каким образом может быть достигнута высшая цель всякого рожденного в сей мир существа - чудесное и таинственное растворение в боге Шиве, неистовом разрушителе земной иллюзорной жизни.
Напрасно пытался аскет финансист с помощью внутренней концентрации, сосредоточив свои мысли на великом котле с десятью тысячами пингвинов, обрести вновь привычное и уютное дневное сознание, которое помогло бы вернуть утраченный статус наделенного неограниченной властью повелителя «Всеобщей филантропической инициативы»... Тщетно! Невидимое, не от мира сего стрекало неумолимо гнало его дальше и дальше, пока он окончательно не стал ощущать себя всего лишь ничтожным индийским паломником, убогое сознание которого, не способное породить ни одной мало-мальски перспективной в финансовом отношении идеи, было подчинено лишь единственной страсти - исступленному и самозабвенному стремлению к Богу, когда томительное, длящееся всю жизнь ожидание духовной реализации становится настолько невыносимым, что человек бросает все, семью и дом, ради слепого скитания в безводной пустыне и одержимым, впавшим в прострацию странником, уподобившимся маятнику вселенских часов, механически отсчитывающих пустое, лишенное какого-либо смысла время, бездумно и обреченно мотается из конца в конец раскаленного песчаного ада, воплощая собой пророческие слова священных вед: «Подобно носорогу, который бродит один, странствуй в одиночку...»
Проходил час за часом, а воплотившийся в тело коммерческого советника аскет все шел и шел, направляясь к сияющей на горизонте ослепительно белой точке, которая постепенно, по мере приближения, становилась все больше и больше, пока наконец взору паломника не предстал огромный каменный столп, окруженный цветущими деревьями и плещущимися источниками, - один из тех пользующихся всеобщим почитанием лингамов, в
которые, согласно легендам, превращаются тела йогинов, когда их далекие от всего земного души восходят на высшую ступень экстатического транса и их вбирает в себя вселенское дыхание Мирового духа.
Стоило только аскету финансисту, в соответствии с жертвенным ритуалом санньясинов[130], увлажнить величественный лингам несколькими каплями живительной влаги и, попеременно концентрируя сознание на пупе, сердце, горле и лбу, пробормотать мистические слоги Бхур-Хамса-Бхур, как на каменном столпе воспылали вдруг огненные иероглифы, и узнал он с трепетом благоговейным, что сия священная колонна была некогда телом великого гуру Матсиендры Парамахамсы, которого сам бог Шива из уст в уста посвятил в таинство «Tat twam asi»[131] - мистерию великого сакрального единения с Мировым духом - и из бессловесной рыбы превратил в святого.
И пресуществился тут лингам в крытую тростником хижину, и чей-то глас, донесшийся из нее, вопросил:
- Кто ты и как твое имя?
- Я странствую в поисках Бога, а имя мое Лалаладжпат-Рай, - смиренно ответствовал аскет, прежде чем оторопевший от такой беспримерной наглости финансист успел привычно гаркнуть: «Хэллоу, здесь я, Всеобщая филантропическая!»