Страница 68 из 146
Все сходится: на меня донес человек с заячьей губой.
Кроме того, совершенно очевидно, что он и советник юстиции - по крайней мере в том, что касается Ангелины, - действуют заодно: иначе с какой стати этот судейский хорек с таким" пристрастием, всеми правдами и неправдами, пытался выбить у меня сведения о докторе Савиоли?
С другой стороны, из этого следовало, что старьевщик пока еще не добрался до писем Ангелины.
Впрочем... впрочем... внезапно меня осенило, и коварная интрига Вассертрума стала ясна как божий день - события, случившиеся сразу после моего ареста, с такой отчетливостью предстали предо мной, будто я сам был их невидимым свидетелем.
Да, да, разумеется, именно так оно и было: первым делом, в надежде заполучить хоть какие-нибудь улики, они нагрянули ко мне с обыском, и тогда, перерывая вместе с этими продажными крысами из полицейского участка мою каморку, старьевщик, конечно же, тайком прихватил с собой металлическую кассету, в которой, как он подозревал, находились столь необходимые ему доказательства, вот только открыть заветный ящичек сразу не смог - ключ я всегда носил при себе - и, возможно, как раз сейчас, сопя от нетерпения, взламывал его неподатливый замок в своем подземном логове.
Я прямо видел, как он своими грязными, жадными лапами роется в письмах Ангелины, и в безумном отчаянии затряс оконную решетку...
О, если бы я мог послать весточку Харузеку, чтобы он хотя бы успел предупредить доктора Савиоли!
Мгновение я цеплялся за призрачную надежду, что слухи о моем аресте, подобно пламени пожара, уже обежали еврейское гетто, - в конце концов, меня вели под конвоем чуть не через весь город! - а значит, дело теперь только за Харузеком, ну а уж на него положиться можно, он для меня как ангел-хранитель. Инфернальной хитрости студента Вассертруму нечего противопоставить, ведь это он, Харузек, сказал мне однажды о длинной невидимой игле, ядовитое жало которой настигнет старьевщика «в тот самый день, когда он вцепится доктору Савиоли в горло»! И еще подчеркнул: «Именно тогда - ни раньше, ни позже!»
Однако уже в следующий миг меня вновь охватывало отчаяние, и панический ужас завладевал моей душой: а что, если Харузек придет слишком поздно?
Тогда Ангелина погибла...
До крови закусив губу, я терзался раскаянием, что сразу, как только эти опасные письма попали мне в руки, не сжег их, и давал себе страшные клятвы - выйдя на свободу, немедленно уничтожить проклятого Вассертрума.
Ведь мне теперь все одно: покончить жизнь самоубийством или умереть на виселице!..
Я ни секунды не сомневался в том, что следователь поверит моим словам, когда мне представится долгожданная
возможность ясно и четко изложить ему эту нелепую историю с часами и рассказать об угрозах старьевщика.
Разумеется, уже утром меня освободят, даже если мне, до выяснения тех или иных интересующих следствие обстоятельств, придется немного задержаться, все равно, этим полицейским крысам деваться некуда - они будут просто вынуждены засадить Вассертрума за решетку по подозрению в убийстве.
Вперив взгляд в непроглядную тьму, я считал минуты и лихорадочно молился, подгоняя вяло текущее время.
Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем начало наконец светать, и первое, что стало постепенно прорисовываться в предутренней мгле - вначале как темное расплывчатое пятно, потом все отчетливее, - это гигантский медный лик старинных башенных курантов. Однако радость моя была недолгой, ибо, воистину, я предстал пред лицо вечности: на этом явившемся из мрака циферблате полностью отсутствовали стрелки...
Словно осужденный, которому только что вынесли смертный приговор, застыл я, парализованный ужасом, и лишь смотрел как завороженный на тускло мерцающий диск с черной точкой в центре, силясь понять, почему этот космический символ вдруг наполнился для меня каким-то зловещим смыслом.
Пришел я в себя, только когда пробило пять.
За моей спиной уже слышались какие-то звуки - заключенные просыпались и, зевая, обменивались короткими репликами на чешском языке.
Один из голосов показался мне знакомым; я обернулся и, соскочив со своего «насеста» на пол, увидел Лойзу - изъеденный оспой подросток сидел напротив и пялил на меня свои вытаращенные от изумления глаза.
Двое других ютящихся на нарах парней были на вид тертыми калачами, они довольно пренебрежительно мерили меня нагловатыми взглядами.
- По масти, кажись, фраер... Не то растратчик, не то аферист... - буркнул вполголоса один из них и ткнул своего приятеля локтем: - Чо косяка давишь? Гри, покедова язык не отсох!
Вместо ответа тот лишь презрительно сплюнул и, запустив руку под тюфяк, извлек лист черной бумаги, который бережно разложил на полу.
Плеснув на него немного воды из кружки, он опустился перед ним на колени и, глядя в его зеркальную гладь, принялся старательно, обеими пятернями, начесывать торчащие во все стороны космы себе на лоб.
Закончив свой нехитрый туалет, молчаливый «Нарцисс», прилизанный, как приказчик из мелочной лавки, еще раз придирчиво оглядел себя в «зеркало», потом заботливо промокнул его какой-то дерюгой и, аккуратно сложив, снова спрятал под тюфяк, на который и залег, индифферентно глядя в потолок.
- Пан Пернат, пан Пернат, - тупо бубнил под нос Лойза, по- прежнему обалдело тараща на меня глаза, как будто видел перед собой выходца с того света.
- Пошарь во лбу, не спишь ли ты, шкет, - хохотнул первый, разговорчивый, заключенный, по виду явно чех, в пересыпанной жаргоном речи которого, однако, угадывались характерные интонации венского диалекта. - Да те никак корифана пофартило встренуть! - Заметив, что впавший в оторопь подросток по-прежнему никак не реагирует на его безукоризненные с точки зрения строгого тюремного этикета попытки завязать светскую беседу, он уже без особых церемоний тряхнул его за плечо и, фиглярничая, отвесил в мою сторону развязный полупоклон: - Пардон, имэю честь паредставиться, Восатка... Черный Восатка... Пускаю крэсных петухов... - И, видя, что я не понимаю, с особым блатным форсом добавил, октавой ниже: - Имэю салабость к огненной стихии... - И, чтобы рас ставить все точки над «и», совсем нежно выдохнул: - Поджоги, падлы, шьют...
Тут и надменный «Нарцисс», судя по всему, решивший повременить с окончательной метаморфозой в печальный цветок, стал подавать признаки жизни - усевшись на нарах, он вновь сплюнул сквозь черные от никотина зубы, смерил меня презрительным взглядом и, ткнув себя в грудь, снисходительно бросил:
- Кражи со взломом.
Вежливо кивнув, я продолжал хранить невозмутимое молчание.
- Э-э, пардон, пазавольте поинтэрэсоваться, господин граф, а кэким это вэтром занесло вэшу милость к нам на кичман? - ернически осведомился неугомонный Восатка, не дождавшись с моей стороны ответной нотификации.
Не зная, как правильно сформулировать еще не предъявленное мне обвинение, я на мгновение задумался и спокойно, хоть и не очень уверенно, сказал:
- Убийство с целью ограбления.
Лихая парочка так и подскочила, насмешливые улыбочки сразу сползли с вытянувшихся физиономий, мгновенно сменившись выражением поистине безграничного уважения.
- Ничтяк, мастер, коронуйся[92], - смущенно пробубнили они в один голос и, видя, что я не обращаю на них никакого внимания, стушевались в угол, где довольно долго о чем-то шептались.
Больше они вопросов не задавали, только минут через пятнадцать ко мне почтительно приблизился прилизанный «Нарцисс», молча пощупал мои бицепсы и, в сомнении качая головой, вернулся к своему взъерошенному приятелю пироману.
- Вы тоже здесь по подозрению в убийстве Цотманна? - спросил я у Лойзы, стараясь, чтобы меня не слышали впротивоположном углу.
Тот понуро кивнул:
- Угу, уже давно.
Прошло еще несколько часов.
Закрыв глаза, я лежал на нарах и делал вид, что сплю.
- Пан Пернат, пан Пернат! - прервал мои невеселые думы тихий голос Лойзы.
Я вздрогнул, будто только что проснулся: -Да?..