Страница 56 из 146
Лишь для своего сына старьевщик сделал исключение. Кто знает, почему это произошло: то ли потому, что он наблюдал за ребенком с самых пеленок и, внимательно следя за развитием всех, еще совсем зачаточных, особенностей его характера, инстинктивно пресекал на корню те из них, которые могли бы в будущем спровоцировать его патологическую подозрительность, то ли причиной всему была еврейская кровь - ведь мы, иудеи, всю свою любовь отдаем потомкам, ибо до мозга костей пронизывает нашу нацию подсознательный страх, всосанный каждым из нас с молоком матери, что народ Израилев вымрет, так и не исполнив возложенной на него миссии, о которой все мы давно забыли, но которая по-прежнему живет в темных глубинах нашей памяти...
Своего наследника Вассертрум воспитывал чрезвычайно осмотрительно, можно даже сказать - мудро, что для такого необразованного, далекого от науки человека, как он, было по меньшей мере необычно. С дальновидностью опытного психолога он устранял с жизненного пути сына все более или менее щекотливые ситуации, которые могли бы стать поводом для душевных терзаний и развить в мальчике такие бесполезные и мешающие
амбициозным устремлениям его отца чувства, как сострадание, милосердие и доброта, но в первую очередь совесть - старьевщику очень хотелось, чтобы это присущее всякой человеческой душе свойство было начисто атрофировано в его честолюбивом потомке, которому надлежало хладнокровно шагать по трупам к вершинам карьеры.
В качестве домашнего учителя Вассертрум пригласил одного выдающегося ученого, основополагающей концепцией научных теорий которого являлось то, что животные невосприимчивы к боли, а их реакция на болевые ощущения - это всего лишь рефлекторное сокращение мышечных волокон.
Любыми средствами извлекать из всего живого максимальное количество положительных эмоций, а потом выбрасывать отработанный «материал», как выжатый лимон, - таков был фундаментальный принцип, на котором строилась система воспитания этого жестокого педагога.
Вы, конечно, и сами догадываетесь, господин Пернат, что служило главной и единственной регалией той власти, которая, по мысли Вассертрума, должна была сосредоточиться в руках его наследника, - разумеется, деньги. Ну а поскольку сам старьевщик всю жизнь вынужден был тщательно скрывать размеры своего богатства, дабы ни одна живая душа не проведала, как далеко простирается сплетенная им паутина, то и сына с младых ногтей приучал к двуличности, придумав для него такую маску, которая отныне и навеки должна была стать его вторым лицом, с одной стороны, обеспечивая ему полнейшую скрытность, а с другой - избавляя от тягостной необходимости сохранять видимость нищеты: он насквозь пропитал мальчика инфернальной ложью о «прекрасном», привил ему изысканные светские манеры и научил жить в соответствии с циничными заповедями современного эстетства -внешне благоухать подобно белоснежной лилии, а внутренне оставаться кровожадным стервятником.
Разумеется, авторство всех этих эффектных теорий о «прекрасном» принадлежало не старьевщику - скорее всего, он только «усовершенствовал» те обрывочные сведения об имморализме,
которые почерпнул из разговоров с каким-нибудь опустившимся богемным философом.
Впоследствии, когда повзрослевший отпрыск, озабоченный чистотой «родословной», стал при каждом удобном случае отрекаться от своего неказистого родителя, с пеной у рта доказывая, что не имеет ничего общего с каким-то «грязным старьевщиком из гетто», Вассертрум не только никогда не ставил это предательство ему в вину, но и, напротив, вменял в обязанность: ибо любовь его была воистину самоотверженна... Помните, однажды я сказала вам о моем отце: его любовь сильнее смерти - так вот, любовь этого монстра с заячьей губой сильна не менее...
Мириам на мгновение замолчала, и видно было, как напряженно работала ее мысль, пытаясь совместить несовместимое, - у нее даже голос изменился, когда она задумчиво прошептала:
- Воистину, странные плоды произрастают на древе твоем, иудаизм.
- Скажите, Мириам, а вы не видели в лавке Вассертрума... восковой фигуры?.. Или, быть может, вам доводилось что-нибудь слышать об этой отлитой из воска кукле? А то я никак не могу понять: приснилось мне это или в самом деле кто-то рассказывал - вот только не помню кто...
- Нет, нет, это не сон, господин Пернат, все верно: восковая кукла в человеческий рост стоит у Вассертрума в углу - там он и спит на старом соломенном тюфяке посреди невообразимого хаоса мертвых вещей. Много лет назад старьевщик увидел эту куклу в ярмарочном балагане, в котором тогда останавливался музей восковых фигур, и выторговал ее у владельца - уж очень она походила на одну девушку-христианку, которая, как говорили, была когда-то его возлюбленной...
«Мать Харузека!» - осенило вдруг меня, и я, хотя нисколько не сомневался в правильности своей догадки, на всякий случай спросил:
- А вы не знаете ее имени, Мириам? Девушка грустно покачала головой.
- Если вам это важно, я могу узнать... Вы только скажите...
- Ну что вы, Мириам, мне это совершенно безразлично. - Заметив, с какой готовностью она предложила свою помощь, я ре шил ковать железо, пока горячо. - Но вот что меня действительно интересует, так это... направление, в котором дует ваш ветерок, о прекрасная дщерь Гиллеля. Да-да, не делайте удивленное лицо, я имею в виду тот самый «хмельной весенний ветерок», о котором мы с вами говорили несколько минут назад... Надеюсь, ваш отец не собирается навязывать ему своей воли?
Она весело рассмеялась:
- Мой отец? С чего вы взяли?!
- Ну, тогда можете меня поздравить.
- С чем? - искренне удивилась девушка.
- С тем, что у меня еще есть шансы...
Несмотря на то что это была только шутка и ни на что другое мои слова, конечно же, не претендовали, Мириам вскочила и, стыдливо пряча от меня свое зардевшееся как маков цвет лицо, подбежала к окну.
Я же, помогая ей справиться со смущением, как ни в чем не бывало продолжал прежним шутливым тоном:
- Только вы уж меня известите, когда он наконец подует, думаю, меня, как старого друга, можно посвятить в эту тайну... Или вы, как многие современные женщины, презираете мужчин и вообще не собираетесь выходить замуж?
- Нет, нет и нет! - Она так решительно отвергла это мое предположение, что я невольно усмехнулся. - Однажды я должна буду совершить это таинство.
- Конечно! Разумеется! Всенепременно!
Мириам смутилась еще больше и то краснела, то бледнела, как подросток.
- Пожалуйста, господин Пернат, побудьте хоть минутку серьезным! - Я послушно сделал глубокомысленное лицо, и она продолжала: - Боюсь, вы поняли мои слова слишком поверхностно и, пожалуй, не совсем правильно, ибо замужество для меня - это действительно таинство, о глубочайшем смысле которого я пока могу только догадываться, хотя и сейчас абсолютно уверена, что лишь в своих самых внешних, самых грубых
аспектах оно походит на обычный супружеский союз, - впрочем, закон жизни тоже должен быть исполнен, и я, явившись в мир сей женщиной, не вправе покинуть его бездетной, не оставив после себя маленького живого существа...
Говоря это, девушка буквально преобразилась - ни разу, с тех пор как мы были знакомы, не видел я, чтобы ее черты были столь женственны.
- Мой сокровенный наставник говорил мне во сне, - еле слышно продолжала она, - что таинство мистериального брака предполагает слияние двух разнополых существ в единое целое... в того, кто... вы никогда не слышали о древнем египетском культе Осириса?., в того, символом которого является Гермафродит...
- Гермафродит?.. - напряженно переспросил я, мгновенно обратившись в слух.
- Я имею в виду магическую трансмутацию мужского и женского начал в богочеловека. Это конечная цель!.. Нет-нет, это будет не концом, а началом - началом нового пути, который воистину вечен, ибо у него нет конца...
- И вы надеетесь когда-нибудь обрести свою вторую половину?- спросил я, потрясенный и этим откровением, и тем, что прозвучало оно из уст совсем еще юной девушки. - А что, если тот, кого вы ищете, живет в какой-нибудь далекой стране, на краю света, а может, и вовсе в ином мире?