Бремя Могущества

Но, может быть, здесь все же есть кто–то, кто мог бы нам помочь…

Здесь, глубоко под землей царила тишина. Нечто добралось до подножия меловой горы и легло на пляж комком тьмы и материализовавшегося зла, черный демон, восставший из безвременья и ада и вобравший в себя все ужасы тридцати миллионов поколений. Бесформенное и трепыхавшееся, словно до абсурда огромная амеба, оно проползло вверх по отвесной скале, добралось до края ее и, задержавшись там, словно решив подкопить сил для решающего броска и зарядить энергией свои неведомые органы чувств, — если оно таковыми вообще располагало — обратилось к югу, к лесу, движимое одновременно и инстинктом охотника, и желанием найти прибежище. Там, где проползло оно, оставалась лишь широкая, гладкая, словно отполированная, полоса из голого камня и пустой, лишенной органики почвы, дорога смерти, где не оставалось больше ни одного живого микроорганизма — почва эта была на несколько ярдов вглубь словно сожжена кислотой.

Чудовище ползло дальше, выпятив перед собой свои черные, осклизлые рецепторы и, в конце концов, добралось до опушки леса. Конечности его мгновенно расчленились, удесятерились, хищно замотались по сторонам в поисках любой формы жизни, чтобы утолить этот изводивший его на протяжении двух миллиардов лет праголод. Широкий, словно прожженный огнем, след оставался в лесу, полукруглый, прорезанный в гуще деревьев туннель — зловещая отметина пути Шоггота. Наконец, он добрался до лесной прогалины и снова замер, запустив свои тончайшие, с волос, щупы в землю и долго и сосредоточенно ища там до тех пор, пока не обнаружил то, что желал — пещеру, пазуху, полость без воздуха и света на тридцати- или сорокафутовой глубине под лесом, возникшую невесть когда по прихоти природы. Несмотря на свое кажущееся громоздким тело, ему не составило труда просочиться сквозь землю — он просто превратился в студнеообразное, бесформенное месиво, которое, словно густое масло, протекло сквозь почву и глубоко во чреве земли вновь соединилось в абсурдно огромную амебу — в свой прежний, жуткий образ, в каком он осуществлял свою высадку на сушу.

И снова он долго и неподвижно лежал — ужасное, на первый взгляд — бесформенное, совершенно аморфное образование, нагромождение черных клеток и лишенной разума и мозга протоплазмы, через равные промежутки времени сокращавшейся. Потом, спустя многие часы, он снова распустил свои щупы, тончайшие, во много раз тоньше человеческого волоса, проникавшие в почву глубоко и в огромном радиусе; невидимые человеческому глазу, они стали создавать грандиозную подземную сеть коммуникаций, что–то подобное колоссальной паутине, в центре которой восседал сам Шоггот. Он чуял любую форму жизни, и его снова обуяла извечная жажда — желание поедать все вокруг.

И все же на этот раз он не поддался ей. Щупы его добрались до корневищ деревьев, тонких корешков трав, грибниц, живым, самотканым ковром пронизавших лесную землю, и объединились с ними для того, чтобы создать что–то новое, неизвестное до сих пор и еще более ужасное…

Стемнело, и я, словно грабитель, перебегая от тени к тени, от одной подворотни к другой, пробирался к центру города, затем повернул в восточном направлении, чтобы обогнуть порт. Редкие прохожие, которые попадались на пути, не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Моими союзниками были тьма и продолжавшийся в порту пожар, да и Дэрнесс этот, хоть и сильно напоминал деревню, но ею все же не был, и даже здесь друг друга в лицо знали отнюдь не все. Но несмотря на это, я остерегся снять шляпу и старался не смотреть в лица тем, кто попадался мне навстречу.

Я не был уверен, что снова смогу отыскать этот дом, но, как ни странно, как раз благодаря темноте я и смог его обнаружить. Ведь тот первый и единственный раз, когда я побывал там, пришелся именно на темное время суток, и по пути туда и обратно глаз мой вольно или невольно фиксировал отдельные детали, и не прошло и получаса, как я уже стоял перед этим обшарпанным фасадом и в страхе озирался по сторонам. Теперь я был несколько ближе к порту, и вместе с порывами ветра сюда долетал смрад пожара и крики пожарных и зевак. Наверняка там сейчас собрался — без преувеличения — весь город. Судя по всему, им придется до утра тушить огонь. Этого времени нам с лихвой хватит…

На всякий случай я еще раз осмотрелся, потом решительно толкнул дверь и вошел в дом. Лестница на этот раз показалась мне еще более убогой и замызганной, чем в первый раз, и после холодного ночного воздуха вонь здесь была почти нестерпимой. Бесшумно закрыв за собой дверь и надвинув поглубже шляпу на случай неожиданной встречи на лестнице, я двинулся по ступенькам наверх.

Дойдя до узкой двери в конце коридора, я снова остановился. Вдруг мне пришли на ум сотни всевозможных мелких деталей, обстоятельств, которые, как мне казалось, я не учел и которые неминуемо должны были подвести меня. На какое–то мгновение я уже готов был повернуться и бежать отсюда сломя голову. В конце концов, решил я, мне все же повезет, и я достану повозку и лошадей — не зря же я, черт возьми, большую часть своей сознательной жизни провел среди воров и головорезов!

Но я так и остался стоять. Ведь речь шла не только о повозке: если мы действительно хотели выбраться из города, нам необходим был кто–то из местных, кто согласился бы помочь нам. Я положил ладонь на дверную ручку и, помедлив, решительно толкнул ее. Дверь открылась, и я снова оказался в этой квартире.

Слава Богу, здесь не было никого из посторонних. Миссис Уинден сидела на краю кровати дочери, склонившись над девочкой с белой салфеткой в руках, которой она, по–видимому, только что отерла лоб ребенка. Когда я открыл дверь, она повернулась ко мне, но поначалу не испугалась, однако, присмотревшись, замерла в оцепенении.

Я буквально бросился к ней. Когда она опомнилась и поняла, кто перед ней, то была уже готова поднять крик, но я быстро и не очень деликатно зажал ей рот.

— Прошу вас, — зашептал я, — Не надо кричать, миссис Уинден, ничего дурного я вам не сделаю!

Несколько секунд она пыталась бороться со мной, но сопротивление быстро угасло, и глаза ее расширились от изумления. Выражение недоумения на ее лице постепенно сменялось ужасом. Я слегка ослабил хватку, но ладонь моя по–прежнему зажимала ей рот.

— Обещайте мне, что не будете кричать, — быстро проговорил я. — Прошу вас, миссис Уинден, умоляю! Я только хочу, чтобы вы выслушали меня.

Она кивнула, но я не отпускал ее.

— Вы обещаете? — спросил я еще раз. На этот раз ответ ее последовал не сразу — она просто закрыла глаза, что должно было означать согласие. Я медленно убрал свою ладонь, но был готов снова тут же заткнуть ей рот в случае надобности.

Женщина, чуть отпрянув от меня, молчала, глядя на меня расширенными глазами от ужаса.

— Что… что вы от меня хотите? — испуганно зашептала она. — Что вам здесь нужно?

— Ваша помощь, — ответил я. — Нам нужна ваша помощь, миссис Уинден.

— Моя… — она не договорила. Ее руки судорожно сцепились. — Как вы оказались здесь? — чувствовалось, что женщина едва пришла в себя от изумления. — Вы же погибли или нет? Я слышала, что вы… что вас…

— Убили? — Я покачал головой, потом прошествовал к двери и плотно прикрыл ее. — Так все здесь думают, миссис Уинден, но это, как видите, не так. Нам удалось спастись. А теперь нам нужна помощь.

— Помощь? Моя помощь? — Слова эти прозвучали криком души. Она принялась трясти головой. — У меня с вами никаких дел быть не может. Идите. Идите отсюда. Я всего лишь жалкая, бедная женщина. Чем я могу вам помочь? Да и не стану.

Какое–то время я молча смотрел на нее, потом подошел поближе и стал рядом с кроватью, где спала девочка. Миссис Уинден тут же загородила мне дорогу. Я заметил, что ее трясет от страха, но желание защитить дочь пересиливало. Остановившись, я посмотрел через ее плечо на неподвижно лежавшую девочку. Лицо Салли по–прежнему, как и в прошлый вечер, было бледным и исхудавшим, а дыхание шумным и прерывистым, но теперь самое страшное было позади, и ей оставалось лишь перебороть горячку.