Страница 25 из 111
Преследователь выругался от досады: место перед ним было ровное словно столешница, и слева, и справа глаз не находил ничего, что могло послужить хотя бы видимостью укрытия. Валерик выругался еще, а затем решился.
С беззаботным видом он двинулся полем в направлении обратном тому, в котором исчез незнакомец. Валерик двигался не спеша помахивая на ходу подобранным с земли прутиком и насвистывал первую пришедшую на ум мелодию. От волнения он не чувствовал жары, напротив, его знобило, а внизу жива копилась слабость. Он шел, а кусты, казалось, двигались одновременно с ним, ничуть не приближаясь...
Валерик прорвался через заросли. Он наверстывал упущение и шел напролом, подминая гибкие прутья к воде. Впрочем между водой и кустами оставался проход, достаточно широкий для одиночного пешехода.
Неизвестный не мог раствориться бесследно, и, действительно отпечатки его сапог отыскались быстро. Шаг у «очкарика» был мелкий, но отчетливый: узкие остроконечные вмятины следов шли одна за другой, нигде не сбиваясь.
«Однако, ходок». Такой размеренной поступью, какой владеет обладатель остроносной обуви, обычно проходят большие расстояния, и преследователь вздохнул, готовый к затяжной ходьбе.
Время от времени он нагибался, тщательно всматриваясь, едва ли ни обнюхивая землю. Так ведет себя мышкующая лисица: те же ухватки, та же готовность к внезапному прыжку, схожая устремленность глаз.
Холодная вода приятно освежила рот. Валерик оскользнулся спешке, чувствительно ударился коленом. Пить хотелось долго, но живительную влагу, сбегающую от самых белков, не наглотаешься взахлеб. Приходилось цедить помалу, терпя зубную ломоту и теряя драгоценные минуты.
Задержка у воды оказалась однако как нельзя кстати. Незнакомец был в пяти метрах от Валерика и, продолжи последний свой бег, уткнулся бы носом прямо меж лопаток преследуемого.
... Ивовые заросли во всю ширину рассекала прогалина, словно здесь проехал дорожный каток. Причина разрыва зарослей была необъяснимой и предполагать можно было всякое. Добро бы тут изо дня в день ходила скотина или почву прохладило бы шалым огнем, напитало бы солью, но нет — ни того, ни другого, ни третьего.
Много загадочного имеется в отчей земле. В иных краях и на суглинке овощ да хлеб родится на диво. На том суглинке, опять же, рабочих рук раз-два и обчелся. А на нашей святой земле-великомученице во сто крат больше тружеников, агрономами гектары обставлены, за каждым пахарем по два доглядчика ходит... Ан! Все не в нюх! Да неужто только в числе доглядчиков дело? Коли так, то пиши пропало. Их не убавить. Не без причины умный человек сказал: «Бюрократов сокращать, что ворон пугать. Погалдят, и на новом месте сядут...».
«Очкарик» стоял в прогалине, спиной к берегу. Прислушивался.
Валерик упал на живот, точно ударенный шершнем. Отполз назад. Хрящеватые, почти без мочек, уши неизвестного уловили подозрительный звук, однако в следующее мгновение из тальниковой чаши, по-кошачьи взвизгнув, выметалась крупная птица с узким длинным хвостом. Следом просыпалось сорочье тарахтенье.
Подскочившие было плечи «очкарика» расслабились, а в его опустившейся правой, руке Валерик со страхом увидел револьвер. Перепуганный до тошноты, он что есть мочи прижался к земле, даже заныли ребра. Лежа в тени кустов, он ощущал себя объемной, превосходной мишенью и, содрогаясь, ждал выстрела.
Но выстрела не было, а носки хромовых сапог вернулись в прежнее положение.
Минут пять Валерик крыл по-черному неизвестного. Он уже ненавидел незнакомца и клялся, несмотря ни на что, докопаться до секретов «старого змея», «Он у меня в сапогах провернется», — раскалялся новоявленный следопыт. Злость лишила его боязни, он продолжил преследование, изредка нагибаясь и замирая, когда останавливался неизвестный. Постепенно Валерик обнаглел до такой степени, что едва не наступал на пятки впереди идущему.
Местность вокруг менялась. Оставалось даваться диву, как «очкарик» находил дорогу среди безымянных сопок, похожих друг на друга, словно шайбы, нарезанные одним и тем же резцом. Крутые склоны сопок серебрились картинками полыни, остальная площадь щетинилась кремнистыми иглами невысокой травы, названия которой Валерик не знал. Дно межсопочных, впадин состояло из чистейшего, мелкозернистого песка. В сухую погоду: в таком песке. Вязнет нога, однако слабенький дождь, любая морось придает ему твердость асфальта и шагать по песчаному грунту делается сплошным удовольствием.
За добрых два часа блужданий им не встретилось ни единой души. Охотников полюбоваться на окружающий ландшафт было меньше чем никого. У Валерика горели пятки. Урчание в животе стихло, вместо него слышалось тонкое попискивание, словно целая дюжина живых цыплят разместилась; в желудке и жалобно подавала голоса при ходьбе. Валерик грустно думал о том, что изображать собой инкубатор — малоподходящее занятие для здоровенного мужика. Зато его врагу долгий пост был нипочем. Незаметно для себя Валерик попал в сырую низину. Большие лепешки кукушкина льна приятно пружинили под ногами. Противоположный край низины встретил изгородью из багульника и дурники. Не приметь он проход, которым преодолел заросли и знакомец, пришлось бы поблуждать.
Низина сменилась подъемом. Последив взглядом, в каком правлении удобней продолжить преследование, утомленный Валерик посмотрел вниз...
Больно стянуло щеки, густая слюна наполнила рот — по всему склону краснела застоявшаяся клубника. И какая! Такая ягода могла лишь присниться — величиной с грецкий орех! И была это не во сне, а наяву, ему вовсе не казалось. «Кому кажется, тот крестится. Он же крестится не стал, а прямо на ходу начал подбирать и проглатывать душистые сладкие ягоды.
Как Валерик ни жадничал, больше двух клубничек во рту одновременно не помещалось. Липкий сок смачивал губы, пятнал руки, подбородок и грудь голубой сорочки. Через какие-то десять минут пожиратель ягоды настолько пропитался клубничным ароматом, настолько вымазался в густом растворе фруктозы, что за ним увязалось с десяток яростно атакующих пчел. Когда пчелы, удовольствовавшись легким успехом, оставили Валерика, на нем не было живого места: одно ухо пламенело потолстев и развернувшись под девяносто градусов, левый глаз полностью заплыл, впору спички подставлять. Такого унижения Валерик давно не испытывал. Заодно он успел убедиться в ложности устоявшегося мифа: пчелы вовсе не думали погибать после укуса. Наоборот, потраченный яд, похоже, придал им дополнительную порцию бодрости: они жалили, отлетали и возвращались вновь, радостно жужжа. В то время, как жертва стонала от боли, ярости и удивления: гигантизм местных пчел не уступал клубничному.
Из-за ослепшего глаза он не заметил ловушки и растянулся, чувствительно ударившись больной коленкой. Досужая брехня, что снаряды не попадают дважды в одно и тоже место. «Бедному Ванюшке везде одни камушки» — вот уж справедливо. Увалень застонал от досады. Ловушка была — своеобразной: в густой траве змеились мелкие витки проржавевшей колючей проволоки. Поодаль догнивал упавший от старости столб. Жестянка на вершине столба полысела от дождей и солнца, так что надпись на ней не читалась. Хорошо сохранилось лишь изображение черепа, поверх скрещенных, не то говяжьих, то бараньих мослов. Во всяком случае ничего берцово-человечьего в тех нарисованных мослах не было, а череп больше напоминал кошачий.
Череп Валерика смутил. Да и весь рисунок разительно походил на: «Не влезай, убьет!» «Что за лабуда?» Убиваться ему было рановато, но лезть «за колючку» необходимо. Оставалось уповать на любителя хромовых сапог. Что-то он не походил на самоубийцу. «Очкарик» скорее успокоит десяток других, чем покончит с собой. Вряд ли он обзавелся револьвером для того, чтобы свести счеты с собственной жизнью.
Трава по другую сторону ограждения ничем не отличалась от зелени на остальном склоне: лопушистые листы, яркий сочный цвет. Одинаковые и тут и там запахи струились в теплом воздухе. И сколько Валерик ни сравнивал, ничего нового за «колючкой» не было. Те же, обезобразившие физиономию Валерика, пчелы беззаботно улетели вверх по склону, где танцевали неприлично крупные, но убедительно невредимые бабочки.