Страница 50 из 90
— Во мама дает! Не ожидал от нее такого.
— Это ты ей сказал, что мы собираемся пожениться?
— Ну… Пришлось намекнуть ей… Так, между строк.
— Правда — если твоя мама ее узнает — просто убьет ее, — прошептала я, делая вид, что целую Эрика в ухо.
— Насчет этого можешь не беспокоиться. Она умрет раньше, чем все выяснится.
Глава 16
— Поздравляю, — сказал Скотт сдержанно и протянул мне руку. Это выглядело как-то слишком официально, и мне показалось, что он тоже почувствовал фальшь своего жеста. Но мне оставалось только пожать ее.
— Спасибо, — сказала я. — Все произошло так неожиданно!
— Это просто прекрасно, а главное, благодаря вам сегодняшний день заканчивается очень романтично.
Мне хотелось сказать ему, что все это не более романтично, чем получить предложение руки и сердца под конец шоу Джерри Спрингера (темой которого, если помните, была особая любовь некоторых людей к своим домашним животным, по-научному называемая зоофилией). Мне хотелось сказать, что Эрик просто лишил меня возможности послать его куда подальше, устроив спектакль на глазах у гостей, а главное, своей любимой мамочки. И еще мне хотелось сказать, что единственной романтической нотой, прозвучавшей для меня за весь день, был танец с ним, Скоттом, под восхитительную музыку. Но ничего этого я не сказала.
— Надеюсь, что мы с вами увидимся на следующем благотворительном балу миссис Нордофф, — сказал мне Скотт и, кивнув на прощание, обернулся к Эрику. — Очень романтично, — сказал он, поздравив «жениха».
— А? Что? — переспросил Эрик. Он выглядел виноватым и пристыженным, как собачка, нагадившая за диваном. — Ну да, да. Настоящая любовь, так сказать.
План Эрика сработал. Мама простила сына, и он снова был принят в лоно семьи. Дорого же ему это обошлось! Вечером, когда мы возвращались в наш номер, я заметила, что Эрика просто трясет. Хорошо еще, что миссис Нордофф последовала рекомендациям врачей и решила не перетруждать себя общением. Вечером мы были избавлены от ее общества.
— Что же я наделал, что же я наделал, что же я наделал, — бормотал Эрик по дороге в номер. — Что же я наделал?
— Ты сделал мне предложение, — напомнила я ему, — за что я тебе очень благодарна. Нет, правда, Эрик, никто еще не предлагал мне руку и сердце. Да не пугайся ты так, это же шутка.
— Не вижу ничего смешного, — огрызнулся Эрик. — Тоже мне шуточки.
— Да ладно, зато ты получишь свою машину, — сказала я. — А я, как ты понимаешь, не буду настаивать на том, чтобы наша помолвка переросла в брак.
— Ты-то не будешь. Мама будет.
— Ну не заставит же она нас на самом деле пожениться. Слушай, есть идея: давай скажем ей, что мы поженимся в две тысячи пятом году. К тому времени она уже умрет.
Эрик посмотрел на меня взглядом щенка, которого пнули так, что он с визгом перелетел через забор.
— Ладно, извини, — вздохнула я.
— Да ничего. Ты тут ни при чем. Я и сам понимаю: она так больна… Если бы не это, я бы вообще чокнулся сегодня.
— Я только не уверена, стоило ли заходить так далеко, — заметила я.
— А что мне оставалось делать? Ты же сама все слышала. Мама смертельно больна. Понятия не имею, как…
— Да я не про это…
— Пойми, я просто хочу, чтобы она была счастлива. Вот и получилось, что, когда мама завела речь, что, знай она, что я наконец остепенился, ей было бы легче доживать последние дни на этом свете, я возьми да и брякни, что так оно и есть: я собираюсь жениться.
— Значит, ты простил ее? Простил, несмотря на то, что она отказалась от тебя, узнав, что ты гей?
— Конечно простил. Я же люблю ее. Любовь, Лиззи, чувство иррациональное. Логике любовь не подвластна, даже та любовь, которую мы испытываем к родителям. Вот скажи, бывало у тебя в жизни так, что ты любишь человека только сильнее, хотя он тобой все время недоволен и ты чувствуешь себя рядом с ним ничтожеством? Такое возможно лишь по отношению к родителям. Зато какая радость, когда им нравится что-то из того, что ты делаешь! Это же как солнечный луч, пробившийся сквозь черные тучи! Это как тающий по весне лед! Как костер, который тебе наконец-то удалось разжечь из сырых веток!
— Да ты прямо поэт.
— Именно так и я почувствовал себя сегодня, когда посмотрел на маму после того, как сделал тебе предложение. Она смотрела на меня и улыбалась. Понимаешь, Лиззи, улыбалась! Мама не улыбалась мне с тех пор, как в первом классе я получил высший балл за хорошее поведение. Ты хотя бы понимаешь, как много это для меня значит? Я имею в виду ее улыбку, понимание того, что она гордится сыном. Она ведь отказалась прийти на премьеру моего дебютного фильма только по той причине, что сочла мой сценарий «Дамской комнаты» вульгарным и недостойным настоящего драматурга. А когда я пригласил ее на церемонию вручения «Золотой Пальмовой Ветви», она сослалась на то, что у нее, видите ли, неожиданно начался конъюнктивит. Все, что я делал последние двадцать пять лет, мама принимала в штыки. Не сын, а сплошное разочарование. Она и хотела-то от меня немногого: стань я достойным юристом с нормальной сексуальной ориентацией, она была бы вполне довольна. Но вместо этого мама получила извращенного режиссера-гомосексуалиста.
Эрик вытер нос рукавом. Оказывается, он уже плакал.
— Ты что, Эрик! — сказала я, — на вот, возьми, высморкайся.
С этими словами я протянула ему перчатку. Ничего более подходящего у меня не нашлось.
— Я не хотел расстраивать маму. Мне и сейчас нужно только одно — чтобы она не стыдилась меня и чтобы, умирая, вспомнила обо мне как о хорошем сыне. И если для этого мне пришлось в чем-то солгать ей, то… это, наверное, плохо? Скажи, Лиззи, я очень виноват перед ней?
Что я могла ему сказать? Мне и самой не раз и не два приходилось обманывать маму, чтобы сохранить сложившееся представление обо мне как об идеальном ребенке. В первый раз я проявила чудеса изворотливости, сказав родителям, что все шоколадные конфеты из шикарного набора, который папа подарил маме на день рождения, когда ей исполнился тридцать один год, съела соседская собачка, каким-то чудом пробравшаяся к нам в дом. С тех пор обман родителей стал для меня привычным делом. Вот и накануне вечером, отправив маме письмо по электронной почте, я не удержалась от того, чтобы слегка не приукрасить действительность, и написала, что на выходных мне предстоит участвовать в театральной постановке, где режиссером будет Эрик Нордофф.
Я давно заметила, что лучше всего выглядит та ложь, в которой правда составляет не меньше семидесяти процентов.
— Разве ты никогда не обманывала свою маму? — дожимал меня Эрик.
— Конечно обманывала. Как и все.
— Вот и скажи, что мне теперь делать?
Моя способность рассуждать здраво, которая и так-то не была моей сильной стороной, практически исчезла под воздействием алкоголя. Самым логичным с моей стороны было бы посоветовать Эрику рассказать мамочке всю правду и не слишком заморачиваться на том, как старушка это воспримет. Кстати, я могла бы оказать ему моральную поддержку, находясь рядом в тот момент, когда «божий одуванчик» начнет поливать сына грязью. Дело вовсе не в жестокости таких признаний. Просто, на мой взгляд, любому человеку, включая миссис Эльспет Нордофф, лучше отправиться на тот свет, зная всю правду о близких, чем до последнего дня жизни пребывать в счастливом неведении. Увы, я почему-то не нашла в себе силы высказать все это Эрику. Да, я проявила слабость, сжалилась над ним и сказала:
— Ну что ж… Похоже, нам придется внести некоторые изменения по ходу пьесы. Будем играть счастливых жениха и невесту.
В тот момент весь мир казался мне ясным и простым. Мне было море по колено, я ощущала в себе колоссальный потенциал и могла играть кого угодно и столько, сколько потребуется.
— Как я понимаю, все твои родственнички пробудут здесь, в гостинице, до завтрашнего вечера?
Эрик утвердительно кивнул.