Страница 94 из 103
— Маскировочка превыше всего! — нараспев произнес Ремнев и достал из рюкзака цветастую коробку из фольги из-под зарубежного печенья. Он раскрыл свою тару, извлек из нее комплект черных бровей и усов и церемонно оснастил ими свое лицо. Завершив работу над гримом, Корней посмотрел на себя в маленькое зеркало, приклеенное к внутренней стороне круглой жестяной крышки. — Будемте знакомы!
Корней приблизился к девятиэтажному больничному комплексу и направился ко входу в приемный покой. Здесь тормозили машины «скорой помощи», медики выгружали и заносили больных и потерпевших. Ремнев зашел внутрь. Его никто не спросил, кто он и зачем пришел. «Вот времена настали! — подумал Корней и покачал головой в такт своим мыслям. — Раньше-то такой бардак разве бы допустили? Иди куда хочешь! Ну и распустились!»
Ремнев прошел сквозь приемный покой внутрь больницы и оказался в длинном коридоре, по которому также перемещались люди. Он двинулся налево и через некоторое время поравнялся с лифтовой площадкой, где уже стояло несколько человек в ожидании свободной кабины.
— Ну что, девочки-красавицы, опять свои суперпрокладки в унитаз бросаете? — Корней улыбнулся рыжеволосой молодой женщине в белом халате, раскладывающей для больных лекарства по картонным коробочкам. — Кому-то из вас было трудно до ведерка дотянуться, а мне — полдня работы!
— А вам здесь, собственно, что надо? — подняла пшеничные ресницы, а вслед за ними желто-серые глаза веснушчатая медсестра. — Мы, кажется, никого не вызывали.
— Да мне-то, собственно, никого и ничего не надо, — продолжал растягивать темные усы приземистый мужчина, выглядевший как сантехник. — А то, что не вызывали, так это, девонька, на другом уровне решается — на уровне руководства амбулаторией! Вчерась мы восьмой этажик освоили, а сегодня к вашему седьмому приступаем.
— Так вы кто, сантехник, что ли? — окончательно отвлеклась от лекарств женщина.
— Так точно, угадали! — Ремнев кивнул головой. — У вас на отделеньице проблем не имеется?
— Да нет вроде бы, — задумалась медсестра. — Сейчас просто никого уже нет из тех, кто у нас этим вопросом владеет.
— Ладненько, уважаемая, — по-свойски улыбнулся Корней. — Я тогда с вашего разрешеньица посмотрю, что, как говорится, почем, а ежели что-то в системе не в порядке, тогда уже будем с вашим руководством решать. Ладненько?
— Да. Идите, только больных не очень беспокойте, — напутствовала женщина и возвратилась к своему прерванному занятию. — Особенно реанимационных. Там у нас в пятой палате один очень тяжелый мужчина лежит. Даже не знаю, до конца моей смены дотянет или нет. Ну не люблю я, когда в мое дежурство кто-нибудь умирает, особенно на праздники: тут тебе и Восьмое марта, и покойник! Ну неприятно как-то, правда?
— Да уж куда неприятней! — усач сочувственно покачал головой. — Ладненько, сеструшка, пойду я займусь своим делом, а вам своим не буду мешать заниматься.
— Конечно-конечно, — согласилась медсестра и захрустела лекарственной упаковкой.
Ремнев постоял перед палатой номер пять, прислушиваясь, не исходит ли изнутри каких-либо звуков, и внимательно принюхался. Нет, ничего настораживающего: ни движения, ни запаха. Корней вошел внутрь блока, остановился в тамбуре, закрыл дверь и вновь насторожился. Кажется, все спокойно. Ремнев приоткрыл дверь в палату и заглянул внутрь. На кровати лежал мужчина. И это был Виктор Сучетоков. Он был соединен несколькими шлангами с капельницами и реанимационной аппаратурой. В этих соединениях состояла его основная, не очень крепкая связь с жизнью.
Корней подошел к кровати и склонился над неподвижным и безучастным телом Носорога, расширил ноздри, втягивая запах, исходящий от небритого мужчины. Приоткрытый рот Ремнева стал наполняться тягучей соленой слюной, он приблизил свое лицо к лицу лежащего, коснулся языком крупной шишки на лбу, похожей на картофелину, испытал обычное в таких случаях, но каждый раз все более пронзительное чувство головокружения, граничащее с обмороком, лизнул языком открытый глаз Сучетокова, неожиданно широко раскрыл рот, оскалив мелкие зубы, захватил глаз губами и начал делать всасывающие движения, с каждым из них вызволяя глазное яблоко из определенного ей природой места. Виктор Казимирович, а точнее, его тело издало звук, похожий на скрежет тормозов, причем звук этот шел не из горла, а откуда-то из живота лежащего Носорога. Корней учуял новый запах — запах живой крови.
Глава 43
ТЕАТР ГЛАДИАТОРОВ
«Ну вот, поди ж ты, никак у нас не приживаются все эти молодежные направления, а к нам их все внедряют и внедряют, — заключил Весовой, рассматривая прохожих. — Это же или самому надо быть психически больным или умственно отсталым человеком, или иметь злое намерение кого-то другого привести в такое никчемное состояние!»
Станислав продолжал сурово наблюдать за ватагой эпатажно одетых подростков, сидевших вшестером на скамье, рассчитанной максимум на трех человек. Молодежь расположилась по двое — один восседал на коленях другого, причем не всякий смог бы тут, по мнению Весового, разобраться, «ху из ху».
«Вот это, у которого левая половина башки выбрита, а на правой оставлены у корней темные, а далее крашенные в желтый и синий цвет длинные патлы, — какого оно все-таки пола? Серьги, кажется, во всех видимых местах: и в ушах, и в ноздрях, и даже в бровях, а по виду вроде и мальчишка. Да нет, пожалуй что и на девчонку смахивает — кадыка-то и в помине нет! Или мал еще для кадыка? Ростом-то жердина, а по возрасту, может быть, в начальной школе. Вот до чего все запутали! Одна штанина у него-нее — кожаная, а вторая джинсовая — кому, спрашивается, брошен вызов? Или взяло это дитя перестройки да сварганило себе из двух неликвидных пар одну так себе? А на ногах — ботинки с подметкой сантиметров в двадцать! Да и то слово — подметка, сделано-то все хитро, чтобы, конечно, и денег за такой шик втройне по крайней мере содрать! Сверху-то оно вроде и ничего, то есть как бы уже вполне готовая туфля, а как она заканчивается, там уже и вся эта ерунда с подметкой затевается!
Да небось только в метро да по центру такими клоунами можно таскаться, а где-нибудь на окраине, где настоящие ребята с них за это спросить смогут, — там им лучше и не появляться! А с другой-то стороны — где они теперь, настоящие?
Вот для таких-то дуралеев и изобретают хитрые мира сего всякие напитки да сласти, а они, сосунки, думают, что в этом и есть главный смысл нашей жизни: дым пускать да пузыри надувать!
А мы, взрослые мужики, по сути их отцы, тем временем друг друга выпасаем и на тот свет спроваживаем! Не иначе как театр гладиаторов! Только без всякого объявления!»
Станислав стоял напротив импровизированной барахолки и рассуждал о мироздании и миропорядке, о том, как один человеческий вид вытесняет другой. Последний процесс он сравнил с разработкой дачного участка: вот получил садовод землю, принадлежащую болотистой местности, — что ему предстоит выполнить? Корчевку, мелиорацию, завоз щебня, грунта, песка, внедрение культур и всякое такое прочее. И что же в итоге получается? Совсем другая почва, другие растения и даже другие насекомые. Так вот и в России-матушке! Меняется все до самого основания!
«Ну а тем, кто остается самим собой, им-то что прикажете делать? Да взять бы хоть ту же самую рекламу. — (Весовому самому это иногда кажется странным, но он до сих пор не может привыкнуть к рекламе.) — Да нет, я не тешу себя возможностью возврата к нашему прошлому, — продолжал беседовать сам с собой Станислав. — Но тогда эти вещи могли быть подобными разве что Тунгусскому метеориту, упавшему на Красную площадь! А теперь, да, теперь все стало совсем иначе…»
Барахолка располагалась вблизи железнодорожной станции, там, где еще каких-то пятнадцать лет назад цвела и благоухала неповторимая дачная местность, а теперь высились многоквартирные громады, непреклонно вытесняющие живую природу из железобетонного организма города.