Страница 98 из 167
– Одно скажу, – проговорил Малянов. – В мое время друзья с друзей денег не брали. С таким человеком здоровать– ся бы перестали.
А может, и не перестали бы, подумал он. Смотря кто, смотря где. Идеализирую. Ох, старый стал…
– Ну… – ответил Бобка, разведя руками, и Малянов по– жалел, что вообще вякнул. Какой смысл произносить слова, ли– шенные смысла. – В ваше время деньги на фиг были не нужны. В лавках все равно пусто, а на Майорку только портвейнгеноссе допускались. Нормальные граждане просто чалили с работы, кто что мог, а потом махались бартером.
– Не скажи. За четыре, например, тысячи можно было, например, машину купить.
– Как сейчас – один занюханный бутер в тошниловке, – мигом сконвертировал Бобка.
– В семьдесят первом, помню, я полгода откладывал пома– леньку со стипендии – и купил кинокамеру «Кварц» за сто со– рок пять рублей. Счастлив был – не представляешь!
– Да, ты показывал про маму молодую, и еще про меня – ползуна. Кстати, я бы с удовольствием опять посмотрел. Вы такие хорошие там, на лыжах.
– Обязательно посмотрим. И, знаешь, я все мечтал: вот вырасту большой, заработаю много денег и куплю за триста рублей кинокамеру с трансфокатором…
– Ну, может, еще вырастешь.
– Скотина!
Бобка довольно захихикал. Малянов легонько его пихнул кулаком; Бобка изобразил отруб.
– Знаешь, где мой пиджак висит? – риторически спросил Малянов. – В левом внутреннем кармане бумажник. Иди сам и достань десять штук, я мужским делом занят. Пыль сосу.
Бобка осветился. И тут же его будто ветром смело; «Спа– сибо, па!» – прозвенело уже из коридора.
Да, господа-товарищи, с потеплевшим сердцем подумал Ма– лянов. Ради того, чтобы увидеть сына счастливым, стоит пач– кать кофем станки.
Бобка шуровал по его карманам и с явным чувством глубо– кого удовлетворения мурлыкал какую-то свою молодежную бели– берду: «Я люблю задавать вопросы – особенно про пылесосы…» Потом вернулся, встал около Малянова и громко сказал:
– Понимаешь, па. Вот вы говорите: книжки, книжки… Иногда попадаются интересные, конечно. Но в основном нудьга. Просто в ваше время других развлечений не было, вот вы и чи– тали день и ночь все, что под руку подвернется. Стихи – да– вай стихи. Фантастика – давай фантастику. Гессе какие-нибудь невыносимые – давай Гессе…
Малянов, нагнувшийся было, чтобы включить пылесос, опять распрямился. Не без усилий и не без неприятных ощуще– ний – копчик побаливал. Здорово вчера приложился.
Как бы это… чтобы не «Волга впадает в Каспийское мо– ре…»
– Железяка, Боб, она железяка и есть. Что ты ей дал – то она тебе и возвращает. Не больше. А чтобы ей что-то да– вать – нужно самому что-то получать. Если ты перестанешь ус– ваивать новое в пятнадцать лет – так и останешься на всю жизнь по уму пятнадцатилетним. Если в семнадцать – семнадца– тилетним. Ну вот представь себе себя в десять лет. А теперь представь, что ты сейчас по уму – десятилетка. Представил? Вот… Лучшего способа узнавать что-то новое, чем читать не тобою написанный текст, люди не придумали.
– Новое… Вот мы «Обломова» когда проходили, мне там фраза запомнилась – как он говорит Штольцу: «И зачем только я помню, что Селевк разбил какого-то Чандрагупту?»
– А зачем тебе набирать в какой-нибудь стрелялке на семь очков больше, чем Володька?
– Потому что я тогда, – и Бобка с изрядной долей самои– ронии по-обезьяньи замолотил себя в грудь кулаками, из лево– го торчала смятая десятитысячная бумажка, – я тогда па-бе-ди-тел!
– Победитель выискался! А слово «ослепительный» в сочи– нении написал через «ли». «Слепец» у тебя тоже будет «сли– пец» – дескать, слипся с кем-то?
– Ну это случайно… это я задумался… – виновато за– бубнил Бобка.
– А читал бы, как мы в свое время, – таких проколов не возникало бы даже случайно. Автоматом бы слова и сочетания откладывались.
Малянов нагнулся и врубил пылесос. «Вихрь» истошно взвыл. Малянов зашаркал щеткой вдоль плинтусов.
Вырастишь сына слишком похожим на тебя – и он станет изгоем. Вырастишь сына слишком не похожим на тебя – и он станет тебе чужим. Вот и выкручивайся.
И тут пришло озарение. Как всегда, неожиданно. Как всегда, в результате не представимого еще секунду назад син– теза. Как всегда: есть, скажем, два факта, и думай над каж– дым из них хоть до посинения, ничего не придумывается. На– рочно придумать ничего нельзя – хотя мука нарочитого, тя– гостного, тупого и всегда тщетного придумывания есть необхо– димый этап работы, запускающий в мозгах какой-то куда более тонкий, неподконтрольный сознанию и удачливый механизм. Уже и думать вроде перестал, вернее, начал думать совсем о дру– гом, потом о третьем – ан бац! Два отдельных факта, каждый в своем ящичке, вдруг совместными усилиями прошибают разделяю– щую их стенку, соединяются – и высверкивает понимание.
Торфяные болота – это Торфяная дорога. Там, за Старой деревней. А на ней, вынесенный в свое время чуть ли не за город, на чудовищно болотистые пустыри, а ныне оказавшийся в районе новостроек – столь же болотистых, естественно, – сто– ит завод ЛОМО. А «держитесь поближе к торфяным болотам» – это призыв. Фил мне встречу назначает.
Но почему так нелепо и сложно? Что он играет в игрушки? В детство впал?
Дальше все раскрутилось практически без усилий. Ключик нашелся, и ключик подошел. «Вечер» – это подпись, но это и время суток. Вечером, значит. Понятно, что, если записку он кинул в ночь на сегодня, встреча предлагается именно сегод– ня. Сегодня вечером. Когда точно? Единственное числительное
– во фразе «мы не шестерки». Гордый призыв к продолжению борьбы – какой, с кем, зачем? Но это и указание на время: шесть часов вечера. И, наконец, шизоидное, или скорее бело– горячечное, «отстриги хвост». Ноги, крылья, хвост… Муль– тфильм такой был. Хоть тресни, а это закамуфлированное пре– дупреждение не привести за собой «хвост». Детектив получил– ся. Мелко. Для нас это, ей-богу, мелко. Мы все больше насчет Мирозданий…
Малянов еще пытался иронизировать сам с собой – но пальцы снова дрожали.
– Па! – еле слышно в реактивном вое крикнул Бобка. Ма– лянов обернулся. Бобка стоял в дверном проеме, задрав руки, как хирург. С рук капало. – Сколько порошка класть?