Время учеников 1

Малянов помолчал, собираясь с мыслями. И вдруг вспом– нил, что хотел только убедиться – и молчать, не произносить ни слова. Но я же, в сущности, молчу, успокоил он себя.

– Можно ли назвать капитуляцией то, что человек смиря– ется с необходимостью дышать? – спросил он. – Вызвал бы у тебя уважение безумец… гордец… который восстал бы против этой необходимости с криком: хватит! надо идти дальше!

– Софистика, – дернул щекой Вечеровский. – Все зависит от ситуации. Когда человеку захотелось проникнуть в миры, где дышать невозможно, человек, чтобы избавиться от необхо– димости дышать, придумал скафандр, акваланг…

– Как раз наоборот, – мягко ответил Малянов. – Он при– думал все это, чтобы взять с собою в эти миры необходимость дышать.

– Прости, но это чушь. Очевидно, что если бы был найден способ ликвидировать потребность в дыхании, это существен– нейшим образом увеличило бы возможности человека.

– Этак и от человека ничего не останется, а, Фил?

– Мне все это не интересно. Мне гораздо интереснее, что еще ты знаешь о Вайнгартене.

Малянов пожал плечами.

– Ничего. Он обещал мне позвонить через пару дней… хотя, может, и не позвонит. Он хочет меня перетащить туда, в Штаты… работать.

Вечеровский опять покусал черную корку на губе.

– Собирает всех вовлеченных в процесс под свое крыло… Что ж, логично… Ты поедешь?

– Рано говорить… вряд ли что-то из этого выйдет… – Малянов сам почувствовал, что отвратительно мямлит, и трях– нул головой. – Ах, да Фил! Да никуда я не поеду, что ты, в самом деле!

– Смотри, – строго сказал Вечеровский. – Я тебе пока верю. Но в то же время мне было бы крайне, крайне интересно и важно узнать… Неужели это действительно Вайнгартен? А Глухов? – вдруг вспомнил он.

– Что – Глухов? – устало спросил Малянов.

– У тебя не создавалось впечатления, что он знает боль– ше, чем говорит?

– Фил, ты не в КГБ теперь работаешь?

– Дурак ты, Митька…

На секунду прозвучал голос прежнего Фила. И Малянов тут же размяк.

– Ну прости. Просто очень странные… нелепые вопросы ты задаешь… О чем знает? О чем говорит?

– Ну неужели непонятно? – повысил голос Вечеровский. – Обо всех наших заморочках.

– Мы вчера весь вечер говорили о наших заморочках. Он говорил в основном. Я помалкивал.

– Почему?

– Потому что я трус.

– Вот как? А тебе есть, что сказать?

– Есть.

– Ах вот как? Ну, говори.

У Малянова потемнело в глазах; на миг пропали и фонарь на остановке, и далекие, расплывающиеся огоньки окон.

Фил смотрел выжидательно и строго. И чуть насмешливо. И, безусловно, свысока.

Зачем я только поехал.

Не могу, не могу, не могу!! Нельзя!

Как он исхудал. И этот рваный воротник – у него-то, ко– торый всегда был будто вот только сейчас с файв-о-клока у британской королевы. А плащ – с чужого плеча, велик, болта– ется как на вешалке… Что он выдумал, какое сознательное противодействие. Врагов ищет, рыжий. Ведь с ума сойдет.

А может, уже…

Неужели благородное желание постигнуть настолько, чтобы уметь использовать, – лишь одна из ипостасей стремления под– чинять? И когда подчинить не получается – раз не получается, два, три, четыре не получается, – но в то же время никаких сомнений в самой возможности подчинить все-таки не возника– ет, мозг, сам того не замечая, принимается себе в оправдание измышлять тех, кто успел подчинить первым и теперь злобно строит козни?

Какая жуткая ловушка… Бедный Фил.

Надо объяснить. Обязательно надо объяснить. Он поймет.

– Я, наверное, буду долго говорить, Фил.

– Постарайся покороче. Не знаю, как тебе, а мне время дорого.

– Постараюсь, – Малянов совсем не был уверен, что у не– го получится. Они ни разу не говорил об этом, ни разу даже не пытался продумать так, чтобы сформулировать последова– тельно и логично. – Сначала две маленькие леммы. Ты веришь в телепатию?

На утлом лице Вечеровского мгновенно проступило насмеш– ливое пренебрежение.

– Видишь ли, Дима, – сказал он с утрированной вежли– востью. – Я, видишь ли, ученый. Оперировать категориями веры и неверия оставим кликушам.

– Хорошо. Скажем иначе. Ты исключаешь возможность су– ществования телепатии?

– Я не думал над этим. Но, честное слово, Дима, все эти летающие блюдца, столоверчение, полтергейст…

– Не исключаешь. Хорошо. Я тоже не занимался специаль– но, но исключать со стопроцентной уверенностью не могу. Су– ществует ряд фактов, которые невозможно с ходу отмести. Но если некий не известный и не подвластный нашему сознанию тип восприятия сигналов существует, то почему, скажи на милость, мы должны исходить из того, что лишь наши собственные мозги в состоянии генерировать эти сигналы? Если во Вселенной про– исходит некое движение информации…

– Так. Полный набор банальностей. Телепатия, пришель– цы… что у тебя еще в золотом фонде?

– Не пришельцы, подожди. Все, что… Хотя бы Гомеоста– зис твой, например. Для начала. Если во Вселенной происходит некая саморегуляция, сигналы, сопровождающие срабатывание обратных связей, вполне могут иногда… иногда, повторяю, очень редко… восприниматься людьми. Как смутные, невырази– мые, грандиозные образы, которым съеженное и приземленное человеческое сознание будет тщетно пытаться найти какие-то адекваты в привычном образном ряду. А затем опрощение будет происходить еще раз – при попытках найти этим вторичным об– разам словесные адекваты, высказать их вслух. Представь… ну, скажем… ну вот красное смещение. Явление, явно чрева– тое изменением вселенской структуры через миллиард лет. По твоей, следовательно, теории – явно подпадающее под катего– рию явлений, которые Мироздание должно тормозить. Значит, Вселенная просто не может не быть битком набита некими сиг– налами, на все лады демонстрирующими негативное отношение к красному смещению. В них нет эмоций – только команды типа: явление, представляющее опасность; прекратить. Срабатывает гомеостазис. Но что получается, когда какой-то из этих сиг– налов залетает ненароком в тот или иной особо чувствитель– ный, особым талантом награжденный человеческий мозг? Сто лет назад, тысячу лет назад… Время от времени. Совершенно не понимая, о чем, собственно, речь, принявший сигнал человек испытывает потрясающий ужас, непреоборимое и ни на чем конк– ретном не основанное отвращение к красному цвету. К тому, что он, будучи человеком, воспринимает как красный цвет. Но что дальше? У одного образ красного вызовет, скажем, ассоци– ации с сигналом светофора, у другого – с фонариком над бор– делем, у третьего – с Кремлевскими звездами. Возникну три совершенно различные, но эмоционально одинаково насыщенные интерпретации. Предельно насыщенные. Называются они открове– ниями. Каждое из них будет порождением пришедшего извне эмо– ционального потрясения и в то же время – реалий собственной культуры, существующей в данное время и в данном месте.