Страница 101 из 167
А я – знаю, подумал Малянов.
– …но думать надо про что угодно, кроме этого. Ста– вить какие угодно цели, кроме этих. Деньги, премии, свой за– вод по выработке из М-полостей презервативов, инфаркт у кон– курента, новая машина жене, почет, девочки, яхты и Сэндвиче– вы, блин, Гавайи – но только не коммунизм какой-нибудь. Тог– да все получится. Вот если ты мне обещаешь поработать на та– ких условиях – я здесь горы сверну и выволоку вас всех, всех, обещаю, Митька. Ты думаешь, я вас забыл? Вот тебе!
В телефоне что-то стукнуло; похоже, Валька и сейчас, хоть никто его не видел, чисто рефлекторно ударил себя ла– донью по внутреннему сгибу локтя – и едва не выронил трубку.
– Понял? Я обещаю! Но и ты обещай! Ты же голова! Если ты себя правильно направишь – так умоешь всех… – Вайнгар– тен запнулся. – Ну чего молчишь и дышишь, будто белогвардей– ца увидал? Пархатый приспособленец осмеливается давать сове– ты гордому внуку славян, тебя это шокирует?
– Ты там, на свободке, по-моему, на своем еврействе за– циклился.
– Ну естественно, – пробурчал Вайнгартен. – При демок– ратии все мании и шизии расцветают пышным цветом. Махровым. Куда как лучше: я, пионер-герой, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: стоять по росту, ходить строем, ссать по указанию вожатых, никогда не иметь ни национальных, ни половых признаков… Ладно, об этом мы поговорим, когда при– едешь. Здесь, между прочим, антисемитов тоже выше крыши. Так что у тебя будет кому душу излить.
– Валька, черт бухой, не зли меня!
Вайнгартен довольно зареготал.
– Вот теперь слышу нормальную речь. А то будто не с че– ловеком разговариваю, а с малохольным херувимом, не поймешь, слышит он меня или у него в башке один звон малиновый. Пох– мельной… то есть духовной… жаждою томим до родины я доз– вонился – и малохольный херувим из телефона мне явился! Зна– чит, так. Сейчас мне ничего не отвечай. Я перезвоню через пару дней. Подумай. Крепко подумай, Малянов! Такого шанса у тебя больше не будет! – и вдруг сказал совсем тихо, совсем иначе: – Честное слово, Митька, я правда хочу помочь. И… я очень соскучился.
Малянов сглотнул – горло зажало. Дернул головой.
– Я понимаю, Валька, – так же тихо и чуть хрипло отве– тил он. – Спасибо.
– Спасибо в стакане не булькает! – вдруг опять взъярил– ся Вайнгартен. – Мне не спасибо твое нужно, а чтобы ты был здесь и чтобы ты сделал дело!
– Я подумаю.
– Вот и хорошо, – снова тихо сказал Вайнгартен после паузы. Помолчал, шумно дыша. Спросил: – Видишь кого-нибудь?
– Кого? – невольно спросил Малянов, хотя сразу понял, о ком речь.
– Кого-нибудь из… нас.
– Только Глухова. Вчера вот надрались не в меру. А так
– все больше в шахматы с ним играем…
– В старики записался, Малянов? Ох, не позволю я тебе этого. Не позволю! А… ну…
– Фила?
– Да. Вечеровского.
– Нет, ничего не знаю о нем.
– Если вдруг объявится – держись подальше, – неожиданно сказал Вайнгартен. – Он… третий тип. Не ты и не я, а… фанатик. Жрец чистой науки, мучитель собак и кроликов. Как он нас разыграл тогда… как подопытных! Никогда не прощу. А неуязвимца как изображал! Все на равных сидят, обалделые, а он как бы ни при чем, советы раздает. «Все-таки я умею вла– деть собой, бедные мои барашки, зайчики-гулики!» – почти злобно передразнил он. – Тоже мне, Тарквиний Гордый… Он и тебя постарается сделать либо кроликом, либо мучителем – но кроликами-то окажутся твои близкие, мы это уже проходили.
– Валька… у тебя тоже что-то там… происходило?
– Ну уж дудки! – взъярился Вайнгартен. – Я на-ар-рмаль– ный приспособленец! Мне эта ваша божественная истина нужна, как Ильичу в Мавзолее сортир. Я с удовольствием работаю и наслаждаюсь материальными результатами своей работы, и никто меня не трогает. Все истины, Малянов, приобретают смысл только тогда, когда начинают облегчать быт, понял? Ну все, старик. Помни, что я сказал. И думай, думай, думай!
– Твоим тоже приветы передавай!
– Непременно. Жму!
И он дал отбой.
Несколько секунд Малянов сидел неподвижно, все прижимал трубку к плечу. Потом решительно положил ее на рычаги обмо– танного изолентой, трижды уже битого аппарата и встал.
– Я твой рассольник обратно в кастрюлю вылила, – сказа– ла Ирка, когда он вошел в кухню. – Сейчас разогрею. Кто там на тебя насыпался?
– Глухов, – сказал Малянов. – Похмелиться звал.
– А трезвонило, как по межгороду, – удивленно сказал Бобка.
– Мне тоже поначалу показалось. Нет, свои. Иронька, я сейчас уйду часа на три… да не к Глухову, не бойся…»
4
«…зумеется, битком набит, Малянов еле втиснулся. Он даже хотел пропустить этот и дождаться следующего – если долго не было, имеется шанс, что потом придут два или даже три подряд, есть такая народная примета; но он и так уже опаздывал. И ему хотелось скорее вернуться домой. Очень хо– телось. Ощущение близкой беды сдавливало виски, ледяным язы– ком лизало сердце, и сердце, отдергиваясь, пропускало такты. Убедиться – и домой. В чем убедиться? Он не знал. Хоть в чем-нибудь.
Валька больше не позвонит. Возможно, даже пожалеет, что звонил.
А может, и нет. Может, действительно соскучился. И па– мятная, вечная его развязность, возведенная сейчас в квад– рат, в куб, – от непринужденности ли она? Скорее наоборот. От непонимания, как держаться.
Но почему он ни разу не написал – ни письма, ни хоть открытки? Это я не знал и до сих пор не знаю, куда ему напи– сать в случае чего, а мой-то адрес не менялся! Исчез на во– семь лет – а теперь нате! Может, у него все-таки что-то слу– чилось – только он виду не подает…
Как же все подтверждается забавно! Да. Куда как забав– но. Если теория демонстрирует хотя бы минимальные предсказа– тельные возможности – значит, она не совсем бред. Значит…
– Пробейте, пожалуйста, талон.
– Не могу, простите. Рук не вытащить.
Молодец, Валька. Сделал-таки… Наверное, и Нобелевку свою получит. Хорошо бы.
Скорей бы домой.
В спертом воздухе забитого под завязку автобусенка, медленно и натужно катящего по лужам, отвратительно завоняло сивухой с луком; сзади на Малянова навалились и больно вог– нали под ребро какой-то острый угол. Малянов заерзал, выкру– чиваясь червем и пытаясь пустить угол мимо.